Teacher's pet.

      Это случилось в один из тех редких вечеров, когда Вильгельм позволял себе отдых. Не отдых с калькулятором в голове, не тот, где параллельно думаешь о дедлайнах и брифах, а настоящий — тёплый, живой, с прогулкой, коктейлем и лучшей подругой, которая знала его с тех времён, когда он ещё только учился завязывать галстук.       Фелис умела смеяться так, что всё вокруг замирало. Она была единственной, кто мог позволить себе шлёпнуть его по плечу и сказать: — Ты снова влюблён, да? У тебя эта дурацкая полуулыбка, как в двадцать.       — Нет.       — Врешь. — и снова хлопок.       Он фыркал, отнекивался, как мог. Но в глубине души знал: она права.

---

      Они шли по набережной. Воздух уже начинал отдавать гоубокими осенними нотами, но вечер по-прежнему оставался теплым, почти ласковым, что для Швеции это казалось едва ли не чудом. Люди стекались в кафе, пили, смеялись, курили, сидели на парапетах, играли на гитарах и хором пели популярные песни. И во всей этой ажиотажной шумихе в вечер субботы Вильгельм увидел его. Симон. Но не тот Симон, которого он знал. Не тихий мальчишка с потупленным взглядом, не тот, что прячет руки в рукавах и отвечает полушёпотом. Этот — был другим. Он стоял у уличного киоска мороженого, смеялся с кем-то из друзей, и... боже. Он смеялся. По-настоящему. Громко, раскатисто, с открытым ртом, запрокинув голову и прижав руку к животу. Смех лился из него, как солнечный дождь. И, что-то подсказывало Вильгельму — он смеялся не просто над шуткой. Он просто позволял себе жить в этот момент. Он был в облегающем черном лонгсливе, обтягивающем его торс так, что Вильгельм чуть не оступился, засмотревшись. Тот самый изгиб талии, который он угадывал под бесформенными худи, теперь был отчётлив, почти вызывающе изящен. Тонкая ткань облегала грудь, и пусть она была скромной, но под ней пряталась гибкая сила, а также виднелись маленькие бусинки сосков. И эти широкие, но при этом узкие джинсы... Вильгельм сглотнул. Но дело было даже не в одежде. А в том, что лицо Симона — сияло. Брови были подчёркнуты, глаза — выделены подводкой, из-за чего они казались ещё глубже, выразительнее, магнетичнее. Он был... красив. Не по-своему. Не по-прежнему. А безоговорочно. Ярко. С ног до головы. Фелис что-то сказала, но Вильгельм её не услышал. Он смотрел. И чувствовал, как в животе что-то скручивается. Симон говорил друзьям что-то, быстро, весело, чуть взъерошивая милые кудряшки. И каждый раз, когда он открывал рот — все вокруг смеялись. Не потому что он старался быть смешным — а потому что он был этим человеком. Человеком, от которого становится тепло. Он казался невесомым. Он не шёл — танцевал. Он не говорил — пел. Он не существовал — сиял. И вдруг Вильгельм осознал, что заворожён. Не просто заинтригован, не просто охвачен. Он хотел… больше. Он хотел знать, каков этот смех рядом. Не просто в двух метрах, а в полуметре. Когда Симон смеётся, положив ладонь ему на грудь. Он хотел быть тем, кому Симон шепчет свои шутки на ухо. Он хотел чувствовать этот голос на коже, этот смех — на шее, этот взгляд — направленным только на него. И он хотел узнать, какова кожа под этим лонгсливом. Теплая? Гладкая?Дрожащая, если провести по ней пальцами? Он не должен был об этом думать. Но мысли уже убежали. Далеко, слишком далеко. Он представил, как сам стягивает с него эту облегающую ткань, как обводит пальцем изгиб ребер, позвоночника и талии, как Симон замирает у него под рукой. Как его глаза, сейчас подведённые, становятся тяжёлыми от желания. Слезящимися от слишком сильного наслаждения. Как Симон смотрит так же, как на парах — но теперь не боится. Теперь хочет.       — Ты его знаешь? — спросила Фелис, чуть толкнув его локтем в ребро. Вильгельм растерянно моргнул.       — Да. — сказал он медленно. — Это мой студент. Фелис приподняла брови.       — Ага. Всё с тобой понятно.       — Что?       — Ну конечно, «нет, я не влюблён».       — Я...       — Вильгельм, ты смотришь на него, будто голыми руками хочешь вылепить его из света. Ты влюблён так, что с ума сходишь. Не отпирайся. Он усмехнулся. Слишком жалко даже для такого, как он.       — Просто... он такой разный.       — Он просто настоящий. И не при тебе. Вот и всё.       Эта фраза ударила. Глубоко. Мягко, но метко. Он понял, что знает лишь часть. Лишь ту, которую Симон позволяет показать. И что, возможно, он не столько влюблён в самого Симона, сколько в свою проекцию на него. Но это не делало чувства слабее. Наоборот. Теперь — сильнее и более ощутимо. Теперь, когда он видел, насколько живым может быть этот мальчик. Насколько безумно красивым. Ярким. Сильным. Настоящим. Он хотел его ещё больше. И не просто как фантазию. А как реального. Как того, кто будет смеяться у него в квартире. Кто будет прижиматься, когда холодно. Кто будет смывать макияж у его зеркала и оставлять свои вещи на его диване. Кто будет целовать его в полумраке кухни. Кто будет шептать грязные вещи своим бархатным голосом и краснеть потом, глядя в глаза. Кто будет называть квартиру Вильгельма своим домом. Он хотел Симона. Всего. Смешного. Смелого. Стихийного. И, пожалуй, теперь он вообще не сможет смотреть на Симона в колледже. Особенно так же, как раньше. И пока Вильгельм был погружен во все свои мечты и фантазии, которые были прочно связаны с Симоном, он с Фелис свернули за угол, оставив яркую группу студентов за спиной. Но Вильгельм, даже идя по вечернему городу с фонарями, запахом жареного теста и голоса уличных музыкантов, всё ещё ощущал его — сияние, как будто кусочек солнца прицепился к внутренней стороне его век. Симон. Симон, смеющийся. Симон, неведомый. Симон, в облегающем лонгсливе. Симон, в которого он теперь влюблён не вдвое — втрое сильнее.       — Есть мысли, как ты переживёшь это? — Фелис вытащила его из себя своим внимательным, хоть и слегка насмешливым тоном. Она знала, когда лучше замолчать, и когда лучше сесть где-нибудь на террасе, заказать белое вино и дождаться, пока он не начнёт говорить сам. Он кивнул, показал в сторону небольшого кафе у старинного здания, с плетёными креслами, тусклыми гирляндами и запахом лайма, ванили и обжаренного сахара. Они выбрали столик в углу, немного в тени, но с хорошим обзором улицы. Вильгельм медленно снял пальто, будто тянул время. Вино появилось почти сразу. И только когда он сделал глоток, он смог наконец выдохнуть и произнести хоть что-нибудь.       — Я не знал, что он такой, — наконец сказал он. Фелис улыбнулась.       — Ты влюблён в свою версию.       — А теперь она стала реальнее, чем я был готов. Он провёл пальцами по краю бокала. Сердце ещё не отошло. В теле — странная лёгкость, почти как от жары. Не внешней, а внутренней. Как после сна с затёкшими руками, когда ещё не хочешь вставать.       — Я знал, что он красивый. — Он говорил тихо, почти шепотом. — Но сегодня… это как будто другой человек. Нет. Тот же. Просто — снял панцирь. Фелис склонила голову.       — Ты всегда любил тех, кто не сразу раскрывается.       — Потому что я знаю, что за тишиной часто самая сильная музыка. — Вильгельм усмехнулся, и улыбка его вышла мягкой. Почти трогательной. — Он красив, когда молчит. Но когда он смеётся… это как свет под кожей. Я не знаю, как объяснить. Ты просто хочешь стоять рядом. Просто держать его за запястье, и не отпускать. Фелис прищурилась, подперев щёку ладонью.       — Ты хочешь его? Он замер. Не от вопроса. От прямоты. От того, что не надо было врать.       — Да. — сказал честно. — Не как тело. Хотя и так, конечно. Ты видела его сегодня? Эти джинсы? Этот лонгслив?       — Мгм. — вдумчиво промычала Фелис, явно уже находящаяся в шоке от откровенности ее лучшего друга.       — Я почти… — он покачал головой. — Он будто сделан из тонкого льда. Ты хочешь положить его себе в рот, просто чтобы почувствовать. Холод. Вкус. Ты хочешь слушать, как он вздыхает тебе в губы. Ты хочешь знать, как он целуется. Тихо ли. Или наоборот — шумно, с голодом. Ты хочешь быть рядом, когда он теряет контроль. И хочешь быть тем, кому он безоговорочно доверится, чтобы этот контроль отпустить. Фелис выдохнула.       — Вильгельм. Ты точно преподаватель, а не поэт? Он усмехнулся. И снова потянулся к вину.       — Иногда думаю, что нет. Особенно, когда думаю о нём. Он задумался, глядя в точку. И вдруг выдохнул с неуверенной улыбкой: — А ещё… я хочу быть тем, кому он разрешит быть важным. Не просто преподавателем. Не просто взрослым. А кем-то, чьё прикосновение он не оттолкнёт, а с удовольствием примит и будет умолять об большем. Кем-то, чью рубашку он будет носить на утро. Кем-то, кому он будет шептать грязное на ухо. А потом смеяться, краснеть, уходить под одеяло, но не уходить насовсем. Фелис молчала. Смотрела на него, будто снова вспоминала, какой он бывает — не только деловой, сильный, умный. Но и вот такой. Тонкий. Сломанный от любви. Настоящий.       — Он особенный, да? — тихо прошептала она.       — Безумно. — Вильгельм медленно кивнул. — Он как песня, которую услышал ночью по радио и теперь ищешь всю жизнь, потому что не знаешь названия. Он как чувство в груди, которое не можешь описать. И знаешь... Я ведь даже не знаю, какого он запаха. Я не знаю, как он спит. Я не знаю, кого и что он любит. Но я так хочу это узнать. Так хочу, что это уже почти боль. — Он закрыл глаза. Потом тихо добавил: — Мне хочется быть его «домой». Тем, куда он придёт, даже если мир рухнет. Тем, кому он разрешит за него бороться. Тем, кто будет держать его, даже если он развалится. Тем, кто увидит его яркость — и не испугается. Тем, кто будет целовать его, пока он улыбается. Тем, кто обнимет его, даже если он заплачет. Тем, кто скажет ему о том, что он может быть собой. Он может быть любым и я всё равно останусь. Фелис мягко накрыла его руку своей.       — Это любовь, друг. И она уже внутри тебя. Сильнее, чем ты думаешь. Он не ответил. Он не видел в этом смысла. Он просто смотрел в вино и представлял, как Симон прижимается к нему на рассвете. Как улыбается с закрытыми глазами. Как шепчет ему своё первое «я тоже». И как, наконец, его тишина становится их тишиной — общей, мягкой, настоящей.       — …но ведь это невозможно, Фелис, — выдохнул Вильгельм, опершись на локоть и обвёл взглядом террасу, как будто искал в ней подтверждение собственным словам. — Он мой студент. Мальчишка. И… он не смотрит на меня так. Фелис чуть склонила голову, в её взгляде было мягкое «да, я понимаю», но и что-то чуть укоризненное.       — Ты говоришь так, словно у любви вообще есть смысл. Она всегда невозможна. Пока вдруг не становится слишком реальной для того, чтобы притворяться, что ее не существует. Он усмехнулся с горечью.       — Это не про нас. Фелис собиралась что-то ответить — может быть, колкость, может, утешение — но не успела. Дверь кафе с шумом распахнулась, впуская в себя осенний воздух, запахи улицы — и, конечно же, Симона. Он ворвался, как ветер. И как только Вильгельм увидел его — внутри будто что-то оборвалось. На нём все тот же образ. Все тот же черный лонгслив, который под светом теплых ламп заведения, кажется еще более облегающим и идеально подчеркивающим каждый изгиб этого идеального тела. Волосы были чуть растрёпаны, глаза, кажется, подведены еще ярче — подчёркнуто небрежно, но искусно. Симон сиял. Он буквально пульсировал жизнью.       — Господи, — выдохнул Вильгельм. Он даже не осознал, что сказал это вслух. Фелис повернулась, потом медленно, очень медленно перевела взгляд обратно на него.       — Это он? Вильгельм не былв состоянии ответить.       Симон же уже подбежал к одному из официантов — молодому, миловидному парню в чёрной рубашке и с серебряной серёжкой в ухе. И что-то в том, как Симон его приветствовал, в той лёгкости, с которой обнял, в том, как весело чмокнул в щеку — было таким… невыносимо личным. Симон засмеялся, а парень — тот самый, обнявший его с удовольствием, почти с привычной нежностью — что-то ответил, подбадривая. Они переговаривались быстро, вполголоса, но явно на своей волне. Так, как разговаривают близкие. А после Симон несколько раз закивал, сделал пару шагов назад — и исчез за дверью в глубине кафе. Вильгельм, который с самого начала наблюдал за этой сценкой, сидел, как вкопанный. Он не двигался. Кажется, даже дыхание задержал.       — Эм… — Фелис дотронулась до его локтя. — Всё в порядке? Он кивнул. Почти механически. Нет, не в порядке. Спустя еще минуту Симон вышел обратно — уже в форменной чёрной рубашке официанта, заправленной в узкие джинсы. Рукава закатаны до локтей, шея открыта. На поясе — фартук, завязанный за спиной, мягко обтягивающий тонкую талию. И даже так Симон не выглядел официантом. Он выглядел как гость, который вдруг решил помочь, просто потому что может. И он был не просто красив. Он был… свой. Он здоровался со всеми. Щелкал пальцами, танцевал, пока проходил мимо столиков, получал подзатыльник от другого официанта, смеялся, отмахивался. Он был здесь как дома. И этот парень — тот, которого он поцеловал в щеку — смотрел на него с такой легкой привязанностью, что у Вильгельма защемило где-то под рёбрами. Он почувствовал, как к горлу подступает странное чувство. Смесь горечи, боли… и ревности. Такой острой, что он даже не сразу её узнал. Симон не был его. Никогда не был. И никогда не будет. Но видеть, как он легко касается чужих рук, как обнимает, как светится — не рядом с ним, не для него, не из-за него — было почти физически больно.       — Вот чёрт, — резко выдохнул он.       — Всё-таки любишь? — тихо спросила Фелис.       — Я не знаю, что это, — прошептал он. — Но когда он так смеётся с кем-то другим… мне хочется встать и увести его отсюда. Просто… увести.       — Почему? — мягко уточнила Фелис, хотя, кажется, она уже знала ответ. Она всегда знала ответы.       — Потому что я не хочу, чтобы кто-то ещё видел его таким.       — Это и называется любовь, Вилле. Для него это начала быть слишком, поэтому он просто опустил взгляд в вино. Всегда проще проигнорировать и не замечать. А Симон тем временем принёс меню какому-то столику вдалеке, явно как-то пошутив, вызвав тем самым смех, потом закрутился между другими столиками, танцуя, балансируя с подносом. И он ни на секунду не выглядел чужим.       — Я просто… хочу быть в этом мире, — пробормотал Вильгельм. — В его мире. В мире, где он такой. Не спрятанный. Не тишина, а жизнь. Он медленно поднял взгляд. Симон в этот момент повернулся и, на мгновение, их взгляды пересеклись. И снова — будто удар. В глазах Симона мелькнуло что-то. Удивление? Узнавание? Он чуть замер. Всего лишь на полсекунды. Но этого было достаточно, чтобы сердце Вильгельма дернулось. Симон, в свою очередь, тут же отвёл глаза и как ни в чем не бывало вернулся к столу, к людям, к жизни. Но Вильгельм уже знал. Он заметил. И, может быть, не один он.       — Мне кажется, он тебя тоже видит, — сказала Фелис, наклоняясь к нему чуть ближе.       — Или просто узнал своего преподавателя в самом неподходящем месте. — грубо ответил Вильгельм.       — Или это просто страх. А ты испугался, потому что хотел большего. Он выдохнул. Всё было правдой. Он хотел большего. Он хотел быть не просто взглядом в толпе. Не просто профессором. Он хотел быть кем-то, чьё имя Симон скажет первым утром, когда проснётся. Кем-то, кому позволено коснуться его щеки, когда тот улыбается. Кем-то, кто знает, почему он светится так, а в классе — гаснет. Но, судя по всему, это было невозможно. И всё, что ему оставалось — сидеть на террасе, смотреть на Симона, как на чужое солнце, и думать: «Если бы я родился позже. Или он — раньше. Если бы не я преподавал, а просто проходил мимо. Если бы… хотя бы один шаг — в сторону. Может быть. Может быть, тогда бы я мог сказать: Ты — моя самая светлая зависимость».       И Фелис все это время была тишиной, из которой вдруг вынырнула искра. Та самая, что разносится по сухой траве, пока не разгорается в пожар. Она откинулась назад в кресле, сложив пальцы у подбородка, будто размышляла о чем-то крайне важном, а потом без предупреждения, с блеском в глазах — позвала официанта.       — Можно кого-то к нам? Мы не справляемся с выбором. — Она сказала это медленно, с подчеркнутой вежливостью, словно только от этого зависел успех вечера. К их столику подошла девушка в фартуке, но Фелис с лёгким «Ой, только не вас, простите!» повернула голову к залу. — Там, по-моему, один свободен. Симон, да? Позовёте? И пока девушка пожимала плечами и отправлялась за Симоном, Вильгельм медленно моргнул. Он всё понял. Конечно же, она решила сыграть в огонь. Гениальный план, уместный, как пощёчина посреди симфонии. Он почувствовал, как внутри поднимается тепло — не то чтобы гнев, скорее... адреналин. И пока он пытался понять, как ему насамом деле реагировать на такую выходку подруги, Симон появился откуда-то сбоку, как будто его вызвали не из кухни, а прямо из сна. Или небес. Волосы чуть влажные, кажется после умывания, а на одной щеке — отпечаток пальцев, будто он только что держал её ладонью, задумавшись. Он поспешил к столику, но не с тем лицом, с каким обычно подходят официанты. Ни доли скуки, ни маски — только неловкость и внутреннее усилие быть спокойным.       — Привет, — сказал он негромко, скорее Фелис, потом чуть кивнул Вильгельму, даже не касаясь взглядом его лица. — Простите, что заставили ждать. Остальные немного заняты, так что… я. Фелис заулыбалась так, словно этот вечер принадлежал ей. Она взяла меню и положила перед Симоном.       — Нам нужно что-то под вино. У нас белое, но не слишком сухое. Что бы ты посоветовал? Симон слегка поджал губы и на секунду опустил взгляд. Было видно, как он втягивает воздух, словно борется с тем, чтобы не дрогнуть. Он посмотрел на меню, а потом поднял глаза — снова только на неё.       — Если белое не сухое — можно тарт с козьим сыром и грушей. Или равиоли с тыквой. Там соус немного сливочный, но вино его вытягивает. И, эм… если вы не очень голодны, есть закуска с фисташками и горгонзолой. Тоже хорошо пойдёт. Она не слишком тяжёлая, но насыщенная. Фелис слушала, кивая, делая вид, что всё записывает в уме. А Вильгельм молчал. Он следил за тем, как Симон держит руки — не скрещивает, не прячет, а аккуратно кладёт на край стола, чуть прижав пальцы к меню, будто ему неловко быть ближе. Он смотрел на его плечи — немного приподнятые, как у человека, которому хочется уйти, но нужно остаться. Он ловил его голос — спокойный, мягкий, но сдержанный, как будто каждое слово он разрешал себе сказать. И всё это… всё это сводило Вильгельма с ума. Он знал эту интонацию. Знал это выражение лица. И знал: Симон делает всё возможное, чтобы не сорваться в привычное. Чтобы не быть собой, рядом с ним. Чтобы не вспыхнуть. Это было… так больно красиво, что хотелось встать, взять его за руку, увести куда-то, где никто не видит, и просто дать ему быть. Но он остался. Он даже не пошевелился. Он только сжал зубы и сделал вид, что просто думает, какая закуска лучше подойдёт под их вино.       — Тарт звучит интересно, — сказала Фелис, откидывая волосы. — Ты так говоришь, что хочется всё сразу. Ты, наверное, часто делаешь это? Симон чуть улыбнулся.       — Помогаю иногда, да.       — Это видно, — промурлыкала она, а потом, будто невзначай, повернулась к Вильгельму, улыбнулась и снова повернулась к Симону. — Слушай, а правда ведь, ты же учишься у него? Симон замер. Буквально. Как будто его резко окатили холодной водой. Он даже не пытался скрыть растерянность, просто посмотрел на Фелис — наконец — и выдохнул: — Эм… да. То есть… да. Вильгельм… господин Бернадотт у нас читает композицию. Второй курс. И наконец — короткий, нервный взгляд на Вильгельма. Словно он только что подставил под солнце обожжённую кожу. И Вильгельм, поймав этот взгляд, впервые за весь вечер позволил себе хоть что-то — уголок губ дрогнул в неуловимой, почти болезненной полуулыбке.       — Как тебе он как преподаватель? — спросила Фелис с той же невинной улыбкой, от которой хотелось выть. — Строгий? Терпеливый? Симон снова смутился. Его щёки покраснели, и он быстро отвёл взгляд, как будто в комнате стало душно. Он явно не знал, что ответить. В каждом его слове и варианте ответа был капкан.       — Эм… — он сглотнул. — Профессиональный. Точный. И… иногда строгий, но… справедливо. — Он не смотрел ни на кого теперь. Просто в центр стола. А Вильгельму было трудно дышать. Потому что он слышал эту дрожь в голосе. Потому что он видел, как Симон почти весь сжался, пытаясь казаться спокойным. Потому что он всё ещё чувствовал на себе этот взгляд — короткий, полный, любящий, но вычеркнутый. И потому что хотелось, черт возьми, придушить Фелис, нежно, но решительно, чтобы та перестала играть в их жизнь, как в шахматы за чужим столом. Но он снова остался тихим. Сдержанным. Его колено дернулось под столом, но он усмирил это движение. Взял бокал и сделал маленький глоток, хотя вино вдруг показалось горьким.       — Спасибо, — сказал он просто. Не Симону, не Фелис. Просто — в воздух. А Симон уже отступал. Уже отходил, будто чуть быстрее, чем надо. И всё ещё не поднимал глаз. Он ушёл — но, конечно же, остался внутри. И всё, чего хотелось Вильгельму, — это чтобы этот вечер закончился. Или начался совсем по-другому. И дальше он практически не слушал, как Фелис пытается смеяться, делает глоток вина, закатывает глаза, а потом снова — с той самой легкой, будто неумышленной злобой — бросает: — Ну не злись. Это было невинно. Ну правда. Ты видел, как он растерялся? Это же мило. Ты даже не представляешь, насколько это очевидно со стороны.       — Очевидно? — Вильгельм повернул к ней голову, уже почти скалясь. — Очевидно, что ты подставила и его и меня? Или очевидно, что ты не умеешь держать язык за зубами? Фелис пожала плечами. На ней было легкое светлое платье и яркие серёжки в форме вишен, и всё это вместе делало её пугающе спокойной — особенно на фоне того, как внутри Вильгельма всё уже кипело.       — Перестань. Я просто задала вопрос. Если бы он ничего не чувствовал — он бы не покраснел. А ты бы не сжёвывал салфетку под столом, — она усмехнулась. — Я же не выкрикнула это на весь зал. Просто немного подтолкнула. Осторожно. Как воспитанная женщина.       — Воспитанная женщина, — прошипел он, — не доводит до того, что кто-то отворачивается, словно его только что сдали полиции. Он теперь точно ни на шаг ко мне не подойдет.       — Это ты так думаешь, — Фелис зачерпнула вилкой немного пасты и неторопливо поднесла ко рту. — На самом деле, он, скорее всего, думает о том, что он облажался, но может, если ещё раз пересечется взглядом, что-то почувствует. Ну, или он просто хочет провалиться под землю, — она пожала плечами. — Но ты видел, как он смотрел на тебя, когда ты отвернулся?       — Я не...       — Ты не смотрел, — закончила за него Фелис. — А надо было. У него там, кажется, на лбу неоном мигало «он мне нравится». Но ты же весь в эмоциях. Как обычно. Он хотел что-то ответить, что-то резкое и ядовитое — но в этот момент к их столику подошёл официант. Другой. Не Симон. Высокий, худощавый, с ровной кожей и гладкими волосами, собранными назад. И слишком знакомый. Слишком. Потому что именно он был тем самым парнем, который в зале приобнимал Симона за плечи. Фелис как раз поднимала бокал, но замерла, а потом, с тем же тоном, которым можно было спросить: «А вы не бывший ли моего парня?», спросила:— А где тот симпатичный официант, который принимал заказ? Кудрявенький такой, немного молчаливый. Парень на секунду замешкался, но, кажется, быстро собрался.       — Он помогает только в пиковые часы. Он студент. Сейчас переодевается. Скоро уходит. Вильгельм молчал. И это молчание было глухим, резким, как тишина перед грозой. Он даже не моргнул, не выдал себя — но его кулак снова сжал салфетку под столом так, что послышалось то, как она рвется. Фелис поблагодарила официанта, подождала, пока он уйдёт, и повернулась к Вильгельму.       — Ты сейчас взорвёшься, да?       — Нет. — он на самом деле пытался сказать это уверенно.       — Правда? — она ему не поверила, и конечно же, была права.       — Правда. Просто, — он наконец посмотрел на неё, пристально, с холодным огнём в глазах, — ты не думала, что если кто-то кого-то обнимает, это может быть потому, что они встречаются?       — Или потому, что они друзья. Или потому, что кто-то не умеет вовремя остановиться, — она кивнула. — Но ты же видел. Он растерялся. Он не был в нём.       — Ты психолог? — кажется слишком предвзято уточнил Вильгельм.       — Нет. Но у меня есть глаза. И… интуиция, — она потянулась за хлебом. — Ты просто слишком зациклился на том, чтобы ничего не чувствовать. Это видно по тебе. А он — наоборот. Чувствует, но не знает, как с этим быть. Вы с ним два конца одного шнура. Нужен только узел.       — Узел?       — Ну… ты понял. Связь. Шаг. Действие. Что-то, что заставит его понять, что ты тоже не равнодушен. Вильгельм отвернулся. На минуту. На две. Сделал глоток вина. Пальцы на его бокале дрожали, и он пытался скрыть это за грациозным, выверенным жестом. Он не хотел слышать всё это. Не хотел обсуждать. Не хотел быть слабым, быть раскрытым, быть уязвимым. Но глаза — глаза его всё равно вернулись к залу. И к тому самому коридору, в котором только что скрылся Симон. Он представлял: как тот снимает фартук, как быстро набрасывает тот самый лонгслив, как приглаживает волосы, стараясь не смотреть в зеркало. Как, возможно, всё ещё краснеет. И сердце снова сжалось. Ревность сдавливала горло. Не к этому парню. Нет. К тому, что у Симона есть другие. Возможность выбрать других. Возможность быть влюблённым не в него. Фелис тихо выдохнула.       — Я не говорю тебе признаваться. Я просто говорю — не прячься. Он и так путается. Но не делай ему больнее тем, что боишься даже смотреть на него. Вильгельм не ответил. Но в следующий момент он отодвинул бокал и сказал: — Я выйду на улицу. Проветриться. Голос был ровный, почти бесцветный. Но внутри он уже решал, поднимется ли обратно в зал Симон — или стоит подождать его у заднего выхода.

---

Он стоял на улице, с распахнутым пальто, как будто забыв, что воздух хоть и тёплый, но осенний вечерний ветер цепляется за запястья, лезет под воротник, будто специально, чтобы подогреть беспокойство внутри. Вильгельм не ушёл далеко — просто вышел. Не потому, что надеялся наткнуться на Симона, нет. Это было бы слишком наивно, даже по его меркам. Или все-таки по его. Ноэто не важно. Он просто не мог больше сидеть там, за маленьким круглым столиком, где всё казалось фальшивым: и эта подача от Фелис, и притворная лёгкость, и липкая невидимая паутина, в которую он сам себя загнал. Он шёл медленно, по узкой улочке рядом с кафе, руки в карманах, плечи чуть подняты от напряжения, и взгляд упрямо упёрт в неровную мостовую, как будто там был смысл, которого ему сейчас так не хватало. Он дышал глубже, чем нужно. Старался не вспоминать. Или хотя бы притвориться, что это не цепляется за горло. Но… Чуть дальше, за углом, в переулке с граффити на стенах, он услышал знакомый голос. Простой смех — короткий, тихий, такой, каким человек смеётся, когда действительно чувствует себя в своей тарелке. Не демонстративно, не показательно — по-настоящему. Вильгельм замер так резко и неожиданно, словно кто-то хлопнул в ладоши у него за спиной, а он на самом деле находится один в комнате или даже во все здании. Сердце почему-то сразу резко стукнуло в груди, и шаг сделать стало почти невозможно. Он поднял глаза. И, конечно. Конечно. Симон стоял, прислонившись к стене, в том же облегающем лонгсливе, в который он, кажется, просто врос. В эту почти беззащитную ткань, прилипшую к его телу, вырисовывающая линию ключицы, изгиб позвоночника и тонкую талию. Его лицо было наполовину скрыто клубами дыма, губы сжаты вокруг сигареты, а волосы чуть растрёпаны, словно он только что пропустил через них пальцы. Но даже сквозь сигаретный дым, даже в этой случайной позе — он был красив до боли. Безумно, нагло, нечестно красив. И его держал за талию тот самый официант. Рукой, которая лежала на голой полоске кожи — между низом лонгслива и поясом джинс. Его рука просто находилась на этой благословенной коже. Будто так и должно быть. Будто эта кожа — его. Ничего такого. Никаких поцелуев. Никаких откровенностей. Только обычные, привычные, уверенные объятия. Но от них Вильгельма словно кто-то ударил кулаком в грудь. Молча, резко, без подготовки. Он не был готов к этому. Не сейчас. Не после всего того, что он с Фелис только что обсуждал за столиком в кафе. Не после этих её слов, этих её подталкиваний, этих глупых фраз про "действовать" и "он к тебе явно не равнодушен". Он не хотел слышать этого. И не хотел этого видеть. Он ощутил, как в голове раздался гул. Всё поплыло — будто мир сдвинулся на полсантиметра вбок, и теперь смотреть на него было больно. Плечи напряглись, пальцы в карманах сцепились в кулаки. Он не мог оторвать взгляд. Слишком медленно мигал. Внутри — тошнота. От бессилия. От злости. От ревности, которую он сам себе не позволял. До этого момента. Он уже знал — он ненавидел этого парня. Хотел подойти и выбить эту его руку с талии Симона. Просто оторвать её. Выцарапать его из этих слишком близких, слишком спокойных объятий. Хотел крикнуть. Хотел сорваться. Или хотя бы просто... чтобы Симон посмотрел в его сторону. Увидел. Почувствовал. Но Симон не видел. Он снова засмеялся, тихо, как-то мягко, с полуприкрытыми глазами. Дым растаял в воздухе. А Вильгельм стоял как дурак. Не в состоянии двинуться ни вперёд, ни назад. Только дышал всё чаще, не понимая, то ли это паника, то ли гнев. То ли смесь из всех чувств, которым он слишком долго не разрешал всплыть. И он впервые в жизни ощутил такую острую, нечестную, выматывающую зависимость от чужого взгляда и кожи. От того, как легко кто-то другой может прикасаться к тому, кто ему снится. Конечно, Симон принадлежал себе. Всегда. Это было частью его обаяния. Но именно сейчас Вильгельм впервые ощутил, как невыносимо — если он когда-нибудь будет принадлежать не ему.

---

      Он вернулся обратно в кафе быстрыми, слишком резкими шагами, будто ноги его не несли, а бросали вперёд, подгоняемые злостью, обидой, чем-то вязким, застрявшим под рёбрами. Сердце билось так громко, что казалось — Фелис услышит его с другого конца улицы, даже если он ничего не скажет. Воздух царапал лёгкие, но не освежал, а только злился в ответ — как будто и он теперь был против него.       Она сидела за столиком, листая что-то в телефоне. Один локоть облокотился на стол, вторая рука игралась с соломинкой в бокале нового напитка, который она успела заказать во время его отсутствия. Фелис — абсолютное спокойствие на фоне того, что бушевало внутри Вильгельма ураганом. Вильгельм подошёл, резко отодвинул стул, сел. Спина прямая, губы — тонкая линия, пальцы сцеплены так сильно, словно он пытался удержать самого себя от чего-то разрушительного и непоправимого.       — Что-то случилось? — спросила Фелис, отрываясь от экрана, уже по интонации понимая, что случилось, но ей нужно было услышать это. Подтверждение. Бурю. Всё. Он смотрел в одну точку, словно боялся, что, если взглянет на неё, просто взорвётся. Но потом всё же сказал, медленно, как выстрел за выстрелом: — Я его видел. Симона. Он был там, за углом, за этим кафе. В лонгсливе. С сигаретой в губах. — И тут голос его чуть дрогнул. — И... этот парень. Этот чёртов официант. — Фелис нахмурилась, отложила телефон. Вильгельм поднял на неё глаза — покрасневшие, чуть влажные, полные почти безнадёжной боли. — Он обнимал его. За талию. Просто подошёл сзади и обнял. Так… спокойно. Как будто так можно. Как будто он имеет на это право.       — Вилле…       — И он касался кожи. Знаешь, у него этот лонгслив, такой… тонкий, обтягивающий, немного закатанный. И этот парень просто... положил руку прямо на талию. На кожу. На него. — Он замолчал, сжал кулаки. — Как будто он знает, что может это делать. И Симон не отстранился. Просто стоял. Стоял, блять, и курил, словно всё нормально. Фелис выдохнула, очень медленно. Пауза была долгой. Она смотрела на него, как будто сканировала его лицо. Или душу. Ревность, обида, разочарование, паника — всё вперемешку.       — Это ещё не значит… — осторожно начала она.       — Не значит?! — Вильгельм вскинулся так резко, что несколько человек у соседнего столика обернулись. — Не значит?! Он позволил ему обнимать себя. За талию. Он держал руки на нём, на его коже, Фелис!       — Вильгельм. — Она говорила чётко, но не грубо. С напором, но с ощутимым теплом. — За талию можно обнять и просто друга. Ты сам так делаешь.       — Это не так. Это… не выглядело как дружеское. У него был этот вид, понимаешь? Этот... притязательный. Как будто он уже давно обнимает Симона. Как будто он его. — Он проглотил глухой сдавленный звук, похожий на горький смешок. — А я просто… стою, как идиот, за углом, и смотрю, как кто-то прикасается к нему, будто это нормально. А потом возвращаюсь сюда, чтобы… что? Ждать, пока они вместе пройдут мимо меня? Он потёр лицо обеими руками. Слишком резко. Кожа под пальцами горела. Он чувствовал, как внутри что-то крошится. Становится тоньше. Стекло под ботинком. Фелис молчала, пока он дышал быстро и шумно, как после драки. А потом сказала: — Ты на самом деле его любишь. — Он посмотрел на неё, как будто хотел оспорить, но не смог. Слова застряли в горле. — И он тебя. Я это вижу. Он не был с тобой холодным. Он не избегал тебя. Он искал тебя глазами, Вилле. Он заметил тебя в толпе. Он вёл себя… как человек, у которого не всё закончено. Вильгельм покачал головой, сжал губы.       — А может, я просто идиот, который не может двигаться дальше, даже если никогда ничего и не было. А он — может, потому что на самом деле ничего нет.       — Или ты — человек, который боится двигаться вперёд, ради его благополучия и своих страхов. И он точно такой же. Он уставился в стол. Кончик его пальца рисовал невидимые круги на поверхности.       — Я не могу рисковать нами. Я не переживу, если он отвергнет меня. Если он скажет, что у него всё по-другому. Я просто… не могу.       — Тогда живи вот так, как сейчас. В злости, в боли, в ревности. Смотрящий из-за угла на человека, которого ты не решаешься сделать своим. — Голос Фелис был мягким, но точным, как выстрел под рёбра. — Или иди к нему. Сделай хоть что-то. Потому что иначе ты просто сгниёшь в этой своей бесконечной невозможности. А я тебя слишком люблю, чтобы смотреть на это. Он сжал глаза, снова провёл ладонями по лицу. Шея дрожала, губы чуть приоткрылись — без звука. Он не знал, что делать. Всё внутри него било тревогу. И всё равно — где-то в глубине — голос Фелис был единственным, что он хотел услышать. Но пока он мог только дышать. И смотреть на улицу, где, может быть, ещё оставался он.