Согреть

Никто не мог точно сказать, который сейчас час, да и не то что бы это было кому-то интересно. Темно, тихо и не жарко – слава богу, лишь бы это длилось подольше. Тратить драгоценные часы покоя и какой-никакой прохлады на сон было бы кощунством. Спать нужно пока жарко, спать нужно пока плохо, спать нужно пока не станет хорошо. Сон помогает вынырнуть из ада, творящегося вокруг, сон помогает забыться и проснувшись ночью, обмануть самого себя, мол всё в порядке, мир вокруг не горит пламенем человеческих пороков, а по телевизору и радио не рассказывают никакой жести. Жильцы этого дома старались бодрствовать днём по минимуму, лишь перекинуться парой слов с хозяином жилища, что-нибудь съесть и на боковую до заката. Домовладелец же вёл себя несколько странно, просыпаясь и засыпая по два раза, будто ему не хватало пиздеца днём и хотелось хватануть ещё и ночью, от гостей да КЧСников. "Странный он человек, странный. Но хороший", – думал Владимир, лёжа на диване. Он вытянулся на нём во весь свой немалый рост, уперевшись длинными ногами в стоящий у стены советских времён сервант. Оттуда на высокого мужчину глядела жалкого вида игрушка. Белая такая, с зубастой улыбкой, мохнатая. Ещё и стрёмная, в темноте-то. Владимир, усмехнувшись, злорадно показал зверьку средний палец. Пока Домовладелец не видит, можно и так. Ну а что этот херов, как его там, Тотошка, скалится? Напрягает же. Да и улыбаться сейчас нечему. Владимир протяжно вздыхает и, сцепив руки в замок, кладёт их за голову. Мимолётная мысль о том, как ему повезло с комнатой, заставляет его расслабиться. Соседей нет, тихо, спокойно, диван весь в его распоряжении. Ну благодать же! Не то что в кабинете, где яблоку упасть негде из-за культистов. Те мало того что диван оккупировали, так ещё и бормочут что-то постоянно так, что аж в гостиной слышно. – Ну еб вашу мать... Владимир морщится, в подтверждение своим мыслям слыша завывания с противоположной стороны коридора. Он потягивается, садится, ставит ноги на пол и медленно встаёт. В глазах темнеет и кружится голова. Видимо, опять гемоглобин скачет. Мужчина подходит к массивному серванту и останавливает свой взгляд на полке с книгами. На корешках старых, ещё советских изданий многие буквы стерлись от времени и едва ли различимы. Но Владимир видит: тут Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Ахматова, Бажов, Тургенев, Толстой, Гоголь, Маяковский и... Есенин. Обычно меланхолично-недовольное лицо мужчины расслабилось и он улыбнулся уголком рта. Есенин... Владимир протянул руку к заинтересовавшей его книге, достал её с полки и открыл на середине. Шелест желтоватых страниц и этот запах, господи, этот прекрасный запах старины, забытой библиотеки и похороненных мечтаний, как же это всё радовало долговязого хмурого дядьку. Осторожно, почти что нежно Владимир провёл пальцами по странице. Творчество Сергея Есенина он всегда очень любил, хоть и не мог назвать себя большим ценителем поэзии или литературы в целом. Но что-то... Что-то заставляло душу трепетать, когда он пробежался глазами по знакомым до мурашек строкам. Впервые за долгое время морщины на лбу Владимира разгладились, а в глазах блеснула радость. Улыбаться нечему... А хрена с два, тут Есенин! Улыбаясь уже до ушей, Владимир плюхнулся на диван с книгой в руках и принялся воодушевленно листать её в поисках своих любимых стихотворений. Его не останавливали ни отсутствие света в комнате, ни откровенно странная поза, в которой он застыл. Напоминает один запрещённый во многих странах символ, но и ладно. – Так, где же, где же... "Отговорила роща золотая", 1914 год. Владимир проводит пальцем по слегка выцветшим буквам и прикрывает глаза, воспроизводя в памяти любимые строки. Если и радовало его что-то в этой жизни, если и было причиной не вешаться на люстре, так это его любимое стихотворение, которое вспоминалось так ясно и четко, будто уже давно отпечаталось на обратной стороне век. Отговорила роща золотая Берёзовым, весёлым языком, И журавли, печально пролетая, Уж не жалеют больше ни о ком. Осень... Осенью хорошо. Осенью становится тише. Холоднее. Темнее. Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник С широким месяцем над голубым прудом... Владимир жмурится и открывает глаза, сталкиваясь с привычной темнотой. Казалось бы, зачем ему книга, если он и так любимые стихи помнит наизусть? Он и сам на этот вопрос ответить едва ли смог бы. Просто... Хочется прикоснуться к чему-то знакомому, к чему-то, что осталось неизменным после начала всего этого пиздеца с солнцем. К чему-то родному. Мужчина устраивается поудобнее и полностью погружается в чтение. Белые берёзы под чьим-то окном, Рязанские раздолья и голые равнины, всплывающие в голове яркими пейзажами нравились Владимиру куда больше, чем осточертевшая комната, которая хоть и была ему убежищем, но иногда напоминавшая скорее тюрьму. Стою один среди равнины голой, А журавлей относит ветер в даль, Я полон дум о юности весёлой, Но ничего в прошедшем мне не жаль. Не жаль мне лет, растраченных напрасно, Не жаль души сиреневую цветь. В саду горит костёр рябины красной, Но никого не может он... Дверь в зал с противным скрипом открывается, зияя на фоне обоев черной дырой. ...согреть.