Возрождение под звездами

Хрупкость розового хрусталя Весна в долине Смешариков была временем пробуждения. Солнце растопило последние снежные шапки, обнажив изумрудную траву, на которой то тут, то там вспыхивали первые одуванчики, словно капли солнца. Воздух звенел от птичьих трелей и веселых голосов обитателей долины. Для Нюши весна всегда была особым временем — временем надежд, новых нарядов и, конечно, любви. Именно этой весной ей казалось, что ее самая заветная мечта начинает сбываться. Бараш, вечный романтик и поэт, чьи вирши заставляли ее розовое сердечко трепетать, наконец-то обратил на нее свое благосклонное внимание. Он дарил ей первые, самые нежные цветы, читал стихи, посвященные ее красоте, и его бархатные глаза смотрели на нее с таким обожанием, что у нее подкашивались ножки. В это утро он назначил ей встречу на залитой солнцем поляне у подножия Спящей Горы. Нюша провела перед зеркалом целых два часа, подбирая самый подходящий бант к своему настроению. В итоге она остановилась на нежно-сиреневом, цвета фиалок, что росли у нее под окном. — Ах, Нюша, — вздыхала она, кружась перед зеркалом, — сегодня твой день! Он наверняка признается тебе в любви! Наконец-то! Она прибежала на поляну первой, ее сердечко колотилось, как птичка в клетке. Бараш появился с небольшим опозданием, с загадочной улыбкой и спрятанной за спиной рукой. — Моя прелесть! Моя муза! — воздел он к небу копытца. — В этот дивный весенний день, когда сама природа поет гимны любви, я не мог прийти к тебе с пустыми руками! Прими сей скромный дар – первый подснежник, пробившийся сквозь толщу зимнего сна, хрупкий, как твоя красота, и стойкий, как моя к тебе любовь! Он с легким флером драматизма преподнес ей маленький, белоснежный цветок. Нюша взяла его, и ей показалось, что она держит в лапках само счастье. Оно было хрупким, дрожащим и невероятно красивым. — О, Бараш! — прошептала она, прижимая цветок к груди. — Он прекрасен! Как и твои слова! Они гуляли по поляне, и Бараш говорил, говорил без умолку. Он говорил о вечном, о высоком, о музыке ветра и поэзии заката. Нюша слушала, раскрыв рот, ловя каждое слово. Ей казалось, что она парит над землей. А потом настал момент, когда Бараш, казалось, собрался с духом. Он остановился, посмотрел на нее серьезным взглядом и взял за лапку. — Нюша, то, что я хочу сказать... это очень важно. Наши с тобой отношения... то, что происходит между нами... Она замерла, готовая услышать самое главное. — ...это была прекрасная, возвышенная дружба, — выдохнул он. Поляна вокруг Нюши вдруг замерла. Пение птиц стихло. Шепот ветра умолк. — Что? — только и смогла выдавить она. — Дружба, моя дорогая! — повторил Бараш, все еще с тем же вдохновенным выражением на лице. — Разве это не прекрасно? Чистая, платоническая дружба между Поэтом и его Музой! Ты вдохновляешь меня, а я дарю тебе бессмертные строки! Это так... так возвышенно! Ты, я надеюсь, тоже воспринимала наши встречи именно так? Ведь ты такая умная и тонко чувствующая натура, ты не могла все понять слишком... приземленно. Слово «приземленно» прозвучало как пощечина. Нюша отшатнулась. Цветок, который она так бережно сжимала, выпал из ее лапки и упал на землю. — Ты... ты все это время... просто дружил? — ее голос дрожал. — А поцелуй в щечку под луной? А стихи о моих глазах, в которых тонут звезды? А... — Ах, это всего лишь поэтические метафоры, цветы красноречия! — с легким смешком ответил Бараш. — Ты же не всерьез все восприняла? Мы же взрослые личности, Нюша! Хотя, — он снисходительно покачал головой, — пожалуй, я переоценил твою способность отделять искусство от жизни. Ты, к сожалению, слишком все серьезно воспринимаешь. Он повернулся, чтобы уйти, бросив на прощание: — Не стоит драматизировать! Вспомнишь когда-нибудь наши беседы и улыбнешься! Прощай, моя муза! Он ушел. Его силуэт растворился в солнечных бликах. А Нюша осталась стоять одна посреди сияющей, веселой поляны, чувствуя себя абсолютно разбитой. Его слова, такие легкие, невесомые и безразличные, жгли сильнее огня. «Слишком серьезно». «Просто дружба». «Переоценил». Она медленно наклонилась, подняла с земли помятый подснежник. Теперь он казался ей не символом надежды, а символом глупости. Ее глупости. Слезы подступили к глазам, но она сжала в кулаки руки и не дала им пролиться. Нет. Она не будет плакать. Она просто... уйдет. Куда глаза глядят. И она пошла. Не оглядываясь. Прямо в сторону Спящей Горы, вверх, где еще лежали остатки снега и где не было слышно ни веселого щебетания птиц, ни смеха друзей. Туда, где холод и тишина могли бы заглушить ледяной ожог у нее в груди. *** Рациональное предчувствие В своей обсерватории, уютно устроившись в кресле с потертой бархатной обивкой, Лосяш наслаждался тишиной и чашкой свежезаваренного чая с мятой. Перед ним на массивном дубовом столе лежал раскрытый фолиант — трактат о влиянии лунных циклов на рост папоротников. Вокруг царил привычный, дорогой его сердцу хаос: стопки книг, чертежи невероятных аппаратов, глобусы звездного неба и слабый, успокаивающий запах старой бумаги и пыли. Лосяш был счастлив. Его мир был выстроен, логичен и подчинялся строгим физическим законам. Эмоции, особенно такие бурные и непредсказуемые, как у его друзей, он считал хоть и неизбежным, но несколько неудобным атрибутом существования. Они нарушали ясность мысли. И все же именно в этот момент совершенной гармонии с миром и с самим собой что-то случилось. Не громкий звук, не удар. Скорее, едва уловимая диссонансная нота в великой симфонии мироздания. Легкая, почти неосязаемая вибрация в воздухе, заставившая дрогнуть пламя свечи на его столе. Лосяш вздрогнул, и его длинные, выразительные брови поползли вверх. Он отложил книгу. Это было необъяснимо. Никакие его приборы не фиксировали сейсмической активности. Он подошел к окну, выходящему на долину. Все было спокойно. Солнце сияло, трава зеленела. Но внутри, в самой глубине его рационального существа, проснулся и зашевелился ледяной червь страха. Неясный, иррациональный, но настойчивый. Он попытался отогнать его логикой: «Нервное возбуждение, вызванное переутомлением. Следствие чрезмерного употребления крепкого чая на пустой желудок». Но червь не унимался. И в его сознании, словно вспышка, возник образ. Не Копатыча, не Пина, не Совуньи. Розовый, с большими голубыми глазами и сиреневым бантиком. Нюша. С Нюшей что-то случилось. Мысль была абсурдной. Всего полчаса назад он видел ее из этого же окна — она, сияя, бежала навстречу Барашу на поляну. Но предчувствие было сильнее всех доводов разума. Оно сжало его внутренности в ледяной ком. Он больше не думал. Он действовал. Бросив на стол свою ученую шапочку, Лосяш выбежал из обсерватории, даже не прихватив свое неизменное простреленное пальто. Его длинные ноги несли его через долину с такой скоростью, с какой не бегали даже в молодости. Он не знал куда, но его неудержимо тянуло к тому месту, где он видел ее последний раз. Когда он, запыхавшись, достиг солнечной поляны, его встретила не веселая картина свидания, а одинокая, растерянная фигура Бараша. Тот стоял, бесцельно разглядывая свои копытца, и его обычно возвышенное лицо выражало смущение и легкую досаду. — Бараш! — окликнул его Лосяш, подбегая. — Где Нюша? Бараш вздрогнул и поднял на него взгляд. — А, Лосяш... — он неуверенно махнул копытцем в сторону горы. — Она... э-э-э... немного расстроилась. Ушла. Вон, в ту сторону. Лосяш посмотрел туда, куда указывал Бараш. Там, на склоне Спящей Горы, среди сверкающих на солнце снежников, его цепкий глаз ученого сразу же выхватил аномалию. Свежий, грубый шрам. Полоса обнаженной темной земли и камней, пересекающая белизну. Сердце Лосяша упало и замерло. — Она... она там... — пробормотал Бараш, и в его голосе впервые прозвучала не игра в драматизм, а настоящая, неподдельная тревога. Но Лосяш его уже не слышал. Все его существо, вся его воля, все его страхи и надежды были сосредоточены на том белом, безмолвном, безжалостном поле. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие холодным горным воздухом, и крикнул. Крикнул так, что, казалось, эхо подхватило его отчаяние и понесло по всей долине: — НЮША-A-A-A! *** ### **Глава 3: Семьдесят два часа тикающих часов** Первые несколько часов поисков были хаотичными. К Лосяшу и растерянному Барашу быстро присоединились другие смешарики, прибежавшие на его отчаянный крик. — Что случилось? Где Нюша? — испуганно спросила Совунья, хватаясь за сердце. — Лавина, — коротко бросил Лосяш, не отрывая взгляда от склона. Его мозг уже работал с бешеной скоростью, анализируя угол схода, объем снега, возможные траектории. — Небольшая, локальная. Но ее достаточно. Копатыч, не говоря ни слова, бросился к подножию и начал рыть. Его мощные лапы летели, отбрасывая комья снега и земли. Он рыл с тихой, сосредоточенной яростью, не обращая внимания на усталость. Кар-Карыч, с громким карканьем, взмыл в небо. Его острые глаза, привыкшие высматривать добычу с высоты, теперь выискивали любой, самый крошечный намек на розовый цвет в белоснежной пустыне. Пин, оценив обстановку, умчался в свою мастерскую. Через полчаса он вернулся с парой длинных, складных щупов. — Так эффективнее будет! — пояснил он, начиная методично протыкать снег. — Пробиваем слой за слоем! Даже Бараш, отбросив свою обычную позерство, пытался помочь, бесцельно перебирая снег у края лавины, бормоча под нос: «Прости, моя муза, я не хотел...» Но главным мотором, сердцем и мозгом поисков был Лосяш. Он превратился в живой компьютер. Он набрал пригоршню снега, проанализировал его плотность и влажность, посмотрел на направление ветра, на положение солнца. — Кар-Карыч! Сконцентрируй поиски в секторе от старой сосны до скального выступа! — командовал он, и его голос, обычно мягкий и неторопливый, звенел сталью. — Пин, сместись на пятьдесят градусов к востоку! Копатыч, здесь, копай глубже! Снег слежался неравномерно, могла образоваться воздушная подушка! Он сам рыл вместе со всеми. Его длинные, не приспособленные для этого руки замерзали и сдирались в кровь о ледяную крупу. Мышцы горели огнем, спина ныла от невыносимой нагрузки. Но он не останавливался. Каждая секунда простоя была предательством. Он представлял ее там, внизу, в темноте и холоде, одну. И эта картина придавала ему сил больше, чем любой адреналин. Ночь опустилась на долину, принеся с собой пронизывающий холод. Совунья уговаривала всех отдохнуть, согреться чаем. Все отказывались. Пин смастерил импровизированные факелы. При свете огня тени на их усталых лицах казались еще более гротескными и тревожными. Первый день прошел безрезультатно. Второй принес лишь ложную надежду — Кар-Карычу показался розовым кусок старого полиэтиленового пакета, занесенного ветром. К вечеру второго дня в их рядах началось уныние. — Может, ее уже нет... — тихо, чтобы не слышал Лосяш, сказал Бараш Копатычу. — Молчать! — рявкнул медведь, впервые за долгое время проявляя характер. — Пока не найдем, она есть! Понял? Лосяш слышал этот шепот. Он игнорировал его. Его вера была не эмоциональной, а основанной на расчетах. Вероятность выживания при таких параметрах лавины, с учетом возможных воздушных полостей и времени года, хоть и мала, но не равна нулю. Пока вероятность не была нулевой, он продолжал искать. На исходе третьего дня силы были на исходе. Копатыч двигался медленно, как в замедленной съемке. Пин, обычно такой энергичный, сидел на камне, безучастно уставившись в землю. Даже Кар-Карыч делал все более редкие и ленивые круги над склоном. Только Лосяш, державшийся на чистой воле и кофе, который ему подносила Совунья, продолжал свою методичную работу. Именно тогда, когда солнце уже почти коснулось вершин дальних гор, окрасив снег в кроваво-красный цвет, с неба донесся хриплый, сорванный крик Кар-Карыча: — Дуб! Я вижу! Возле большого дуба! Что-то розовое! Держусь! Летит! Сердце Лосяша, замороженное на три дня, рванулось вперед, опережая тело. Он бежал, не чувствуя под собой ног, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Он не видел ничего, кроме одинокого старого дуба, чьи мощные ветви, как щупальца, торчали из снега. И вот он увидел. Небольшой участок розовой шерсти, прикрытый нависшей снежной коркой и низко склонившейся, почти сломанной веткой дерева. Этот старый исполин принял на себя основной удар, создав небольшую, но спасительную воздушную полость. Лосяш упал на колени и начал разгребать снег. Его руки, обычно такие точные и умелые, тряслись так, что он не мог попадать копытом в копыто. Он боялся. Боялся наткнуться на что-то жесткое и безжизненное. Наконец, он расчистил достаточно пространства. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, в позе эмбриона, будто пытаясь согреться или защититься. Ее глаза были закрыты. Розовая шерстка покрылась инеем. Крошечный, смятый подснежник все еще был зажат в ее окоченевшей лапке. — Нюша... — его голос сорвался на шепот, полный такого отчаяния и нежности, что сам он не узнал его. — Держись, прошу тебя, держись. Я здесь. Я нашел тебя. Он снял свой пиджак, единственную теплую вещь на нем, и закутал ее, стараясь быть как можно нежнее. Потом, собрав все свои остатки сил, преодолевая адскую боль в каждой мышце, он сжал ее в своих крепких, почти железных объятиях, поднял и понес. Он шел обратно в долину, оставляя за собой глубокий, неровный след. Он нес не просто тело. Он нес хрупкий розовый хрусталь, в котором еще теплилась искра жизни. Он нес свою вселенную, которую только что отвоевал у небытия. И впервые за три дня по его морщинистой щеке скатилась слеза, тут же замерзая на холодном ветру. (Продолжение следует...)