Возрождение под звездами

Тень угасшей звезды Дом Лосяша, всегда бывший царством упорядоченного хаоса, теперь напоминал полевой госпиталь и крепость одновременно. Воздух, еще недавно пахнущий пылью, старыми книгами и остывшим чаем, теперь был насыжен ароматами травяных отваров, скипидара для растираний и тихой, но неотступной тревогой. Нюшу уложили на широкий диван, застеленный мягкими пледами, который Лосяш наскоро превратил в постель. Совунья, отбросив свою обычную медлительность, действовала с точностью и быстротой опытного медика. Ее движения были выверены, голос — спокоен и тверд, что служило единственной опорой для Лосяша, чьи руки все еще дрожали от перенапряжения и ужаса. — Растирай ей конечности, но осторожно, нежно! — командовала Совунья, подавая ему мягкую шерстяную ткань, смоченную в теплом отваре ромашки. — Никаких резких движений! Обморожение — это не шутки. — Грелки! Только не горячие, чуть теплые! Подложи под спину и к ногам! — Лосяш, капни ей на язык несколько капель этого бальзама. Для сердца. Лосяш выполнял все указания с механической точностью. Его большой, неуклюжий палец осторожно касался ее холодных губ, когда он вливал ей в рот укрепляющую микстуру. Его руки, привыкшие к хрупким научным приборам, с невероятной бережностью растирали ее окоченевшие лапки, пытаясь вернуть в них жизнь. Он говорил с ней все это время. Тихим, монотонным голосом, словно заговаривая не столько ее, сколько свой собственный страх. — Все хорошо, Нюша... Ты в безопасности. Домой тебя принесли. Тепло здесь. Совунья здесь. Я здесь... Держись, родная. Просто держись. Он гладил ее влажную от растираний кожу, смахивал с ресниц ледяные кристаллики, и его сердце сжималось от беспомощности. Она была такой маленькой, такой хрупкой на его широком диване. Как кукла из фарфора, которую уронили и вот-вот она разобьется окончательно. Прошло несколько часов. В камине трещали дрова, отбрасывая на стены танцующие тени. Совунья, наконец, выпрямилась и тяжело вздохнула, потирая уставшую спину. — Температура потихоньку растет. Кризис, кажется, миновал. Теперь главное — покой и тепло. Физически... она, кажется, выкарабкается. В ее голосе прозвучала та самая неуверенная нота, которая заставила Лосяша поднять на нее взгляд. — «Кажется»? Совунья покачала головой, ее мудрые глаза были полны тревоги. — Тело лечить мы умеем. А вот душу... То, что с ней случилось наверху, с Барашом... Это рана посерьезнее обморожения. Будь готов, Лосяш. Проснется она — и мы увидим, что осталось от нашей Нюши. Она ушла, пообещав зайти утром, оставив Лосяша наедине с тишиной и спящей, вернее, бесчувственной, Нюшей. Он придвинул к дивану свое кресло, сел и уставился на ее лицо. Он не отводил взгляда всю ночь, следя за каждым вздохом, за каждым шевелением ресниц, боясь, что если он заснет, это хрупкое дыхание может остановиться. Под утро его глаза сами собой сомкнулись. Его разбудил луч солнца, пробившийся сквозь занавеску и упавший прямо на лицо Нюши. И в этот момент он увидел, что ее веки медленно, мучительно медленно, приподнялись. Сердце Лосяша замерло. Он наклонился, затаив дыхание, готовый увидеть боль, страх, растерянность, благодарность — что угодно. Любая эмоция была бы сейчас бальзамом на его израненную душу. Но он увидел пустоту. Ее глаза, всегда такие яркие, сияющие любопытством и жизнью, были подобны выцветшему, заброшенному озеру. В них не было ни мысли, ни чувства. Лишь плоская, бездонная пустота. Она смотрела в потолок, не моргая, не выражая ничего. Ее взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в ту темноту, откуда, казалось, нет возврата. — Нюша? — тихо позвал он. — Ты меня слышишь? Никакой реакции. Она просто лежала и смотрела в никуда. Казалось, она даже не дышала, настолько неподвижно было ее тело. Так начались их долгие, тягучие дни молчания. *** Безмолвный крик Физически Нюша поправлялась. Под присмотром Совуньи и неустанной заботой Лосяша обморожение отступило. Цвет вернулся к ее коже, синяки и ссадины зажили. Она даже начала самостоятельно есть и пить, когда Лосяш подносил ей ложку или кружку. Но это были действия автомата, лишенные всякого смысла. Она выполняла их, потому что так было надо, потому что тело требовало пищи. Ее глаза оставались пустыми. Лосяш пытался вернуть ее к жизни. Он приносил ей ее любимые журналы мод, самые яркие банты, которые смог найти. Он включал легкую, веселую музыку. Он читал ей вслух научные статьи, надеясь, что ее врожденное любопытство возьмет верх. Все было тщетно. Она смотрела сквозь банты, сквозь страницы журналов, сквозь него самого. Стоило ему отойти на минуту, как она возвращала взгляд к потолку, в свою безрадостную внутреннюю вселенную. Друзья навещали ее. Копатыч принес горшок своего самого душистого меда. Он поставил его на тумбочку, пробормотал что-то неуклюжее и ободряющее и ушел, смахивая с глаз навернувшуюся слезу. Кар-Карыч, стараясь быть веселым, рассказывал ей последние сплетни из жизни птичьего сообщества. Но его болтовня затихала, наталкиваясь на ледяную стену ее молчания. Пин смастерил ей механическую птичку, которая могла петь и махать крыльями. Птичка проработала день и сломалась. Нюша даже не заметила ее исчезновения. Бараш приходил лишь раз. Он стоял на пороге, бледный, с букетом полевых цветов в дрожащей руке. — Нюша... я... — он начал, но слова застряли у него в горле. Она медленно перевела на него свой пустой взгляд. И в этом взгляде не было ни упрека, ни гнева. Было ничего. И это «ничего» было страшнее любой ненависти. Бараш поставил цветы в вазу и бежал, больше не решаясь появиться. Лосяш наблюдал за всем этим с растущим отчаянием. Он понимал, что тело Нюши почти здорово. Но ее душа, ее личность, все то, что делало ее Нюшей, — все это было похоронено под лавиной не где-то на склоне горы, а глубоко внутри нее. И вот, когда физическая слабость окончательно отступила, наружу вырвалось то, что таилось в этой пустоте. Холодное, безжалостное, всепоглощающее отчаяние. *** Железные объятия безысходности Это случилось вечером. Лосяш принес ей ужин на подносе. Он поставил его на прикроватную тумбочку и на мгновение отвернулся, чтобы поправить занавеску. В этот миг он услышал резкий, сухой удар. Он обернулся и остолбенел. Нюша, с лицом, все еще не выражавшим никаких эмоций, с силой ударила стеклянную кружку с чаем о деревянную тумбочку. Стекло с треском разлетелось на осколки. Прежде чем он успел среагировать, она уже схватила самый крупный, острый как бритва осколок и уверенным движением повела его к своей запястью. — НЕТ! Крик Лосяша сорвался с его губ сам собой. Он бросился вперед и схватил ее за руку. Она не сопротивлялась. Не вырывалась. Она просто смотрела на него своими пустыми глазами, словно не понимая, почему он мешает ей закончить начатое. Ее пальцы были сжаты так туго вокруг осколка, что на прекрасной коже проступила кровь. — Отдай, — его голос дрожал. Он осторожно, но твердо разжимал ее пальцы. — Отдай мне это, Нюша. Прошу тебя. Осколок со звоном упал на пол. Лосяш поднял его, закопал в дальнем углу камина, а потом, дрожа, вернулся к ней. Он взял ее за руки, обессиленно лежавшие на одеяле. — Почему? — прошептал он. — Почему? Ответом ему была все та же пустота. С этого дня их жизнь превратилась в кошмар наяву. Лосяш понял, что его дом стал полем боя, а он — единственным часовым, стоящим на страже жизни, которая сама от себя отрекалась. Он убрал из дома все ножи, ножницы, все стеклянные и керамические предметы. Окна он забил прочными деревянными ставнями, оставив лишь маленькие форточки для проветривания. Все веревки, шнурки, даже ее собственные банты и шарфы были надежно спрятаны. Но Нюша была изобретательна. Ее разум, некогда полный творческих идей и мечтаний, теперь работал только на самоуничтожение. Однажды, когда Лосяш на минуту вышел в сад за дровами, он вернулся и застыл в ужасе на пороге. Она стояла на табуретке, сняв с окна прочную тесьму, которую он использовал для штор, и уже накинула ее петлей на ручку массивной дубовой двери. Ее шея была в сантиметре от смертельной петли. Его спас лишь случайный скрип половицы. В другой раз она попыталась проглотить целую пригоршню вишневых косточек, которые Лосяш недоглядел, готовя компот. Он с трудом разжал ей челюсти и вытащил их пальцем, давясь рыданиями. Она не плакала. Не кричала. Не объясняла. Она просто искала способ уйти. Методично, холодно, с отвратительной, бездушной решимостью. Прошли недели. Потом месяц. Напряжение достигло предела. Друзья, сначала полные сочувствия и готовности помочь, начали сдаваться. Им было невыносимо больно видеть, как угасает та самая Нюша, что всегда была воплощением жизни и радости. Копатыч, придя как-то раз, долго молча смотрел на нее, а потом тяжело вздохнул и сказал Лосяшу, глядя в пол: — Прости, дружище. У меня там... в норе беспорядок. Надо прибраться. — И ушел, не в силах больше выносить это зрелище. Кар-Карыч, обычно такой болтливый, лишь мрачно каркнул с порога: «Дела! Неотложные дела!» — и улетел, не заходя внутрь. Пин, самый практичный из них, однажды заявил прямо: — Я не могу больше это видеть, Лосяш. Я инженер, я создаю, а не наблюдаю за разрушением. Она... она сама не хочет жить. Мы ничего не можем поделать. Даже Бараш, чья вина, казалось, должна была приковать его к ее постели, приходил все реже. Ее пустой взгляд был для него слишком суровым приговором. Он не выдерживал и сбегал. В конце концов, остались только двое. Совунья, которая приходила каждый день, чтобы сменить повязки, проверить пульс и принести успокоительные капли. И Лосяш. Он превратился в тень. Он почти не спал, дремля урывками в кресле, всегда настороже. Он ел, когда приходила Совунья и насильно заставляла его проглотить хоть кусочек. Его собственная жизнь остановилась. Весь его мир сузился до этой комнаты, до этого дивана, до этой хрупкой розовой фигурки, в которой теплилась лишь одна страшная, самоубийственная воля. *** Последний рубеж Однажды ночью за окном снова разыгралась метель. Ветер выл почти так же, как в тот день, когда сошла лавина, и стучал ветками по ставням. Совунья, собрав свои микстуры, подошла к Лосяшу. Она выглядела старше своих лет. Ее глаза, обычно такие добрые, были полны профессиональной усталости и горького признания собственного бессилия. — Лосяш, — тихо сказала она, кладя руку на его плечо. — Я... я больше не знаю, как помочь. Я перепробовала все успокоительные, все известные мне методы. Медицина... моя медицина бессильна перед ранением души. Я устала. И ты устал. Ты должен быть готов... ко всему. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Что он мог сказать? Что он не сдастся? Он и так держался из последних сил. Что она обязательно поправится? Он перестал верить в это несколько недель назад. Совунья тяжело вздохнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Лосяш остался один. Один с завыванием ветра, с треском поленьев в камине и с угасающей розовой нимфой, чью жизнь он так отчаянно, так яростно пытался вернуть. Он подошел к дивану и сел на его край. Она лежала, как всегда, уставившись в потолок пустыми глазами. Ее дыхание было ровным, поверхностным. Она существовала, но не жила. Он взял ее безвольную, холодную руку в свои большие, исхудалые ладони. И в этот момент до него дошла простая, ужасающая истина. Все, что он делал до сих пор, было ошибкой. Он пытался лечить ее логикой, наукой, заботой о теле. Он читал ей лекции о звездах, о квантовой физике, о философии. Он пытался достучаться до ее разума, в то время как ее разум был темницей, из которой она сама не хотела выходить. Умные слова, формулы, расчеты — все это было бессильно. Здесь нужна была магия. Та самая, в которую он, великий скептик и рационалист, никогда не верил. Магия, не подчиняющаяся законам физики. Магия чувства. Он закрыл глаза и отбросил прочь все свои знания. Все свои ученые степени, все прочитанные трактаты. Он стряхнул с себя пыль библиотек и обнажил свою душу, окровавленную, израненную, но все еще живую. Он отбросил Лосяша-ученого и остался просто Лосяшем. Существом, которое любит. Безнадежно, безрассудно и бесконечно. И он начал говорить. Не о звездах. О себе. *** Исповедь у края бездны — Я помню, как ты впервые пришла ко мне в обсерваторию, — его голос был тихим, хриплым от усталости и многих бессонных ночей. — Это было давно. Ты постучалась так несмело, будто боялась потревожить саму Вселенную. Ты спросила, почему Луна такая грустная. Он сделал паузу, глотая комок в горле. — Я, конечно, начал тебе читать целую лекцию. О реголите, об отсутствии атмосферы, об отражении солнечного света... Я говорил, говорил, а ты слушала. С таким вниманием, с таким интересом в своих больших глазах... Как будто я открываю тебе самую главную тайну мироздания. И в твоих глазах... в твоих глазах я увидел такое любопытство к жизни, такую жажду чуда... Такого не было больше ни в ком. Никогда. Он гладил ее руку, словно пытаясь согреть не только ее, но и свои собственные замерзшие воспоминания. — А твой смех... — на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Ты смеялась над моими шутками, даже самыми неудачными. Над каламбурами, которые никто, кроме меня, не понимал. И твой смех звенел... он звенел для меня громче, чем колокольчики на спутниках Юпитера. Он был самой чистой нотой в самой сложной симфонии. Он рассказывал ей историю за историей. О том, как она, узнав, что он простудился, принесла ему свою «особую, ученую» кашу. Она была невероятно соленой и пригоревшей, но он съел ее всю, до последней крошки, потому что это был самый вкусный подарок, который он когда-либо получал. О том, как ее наивные, порой абсурдные вопросы — «а если солнце погаснет, его можно будет зажечь спичкой?» — заставляли его самого по-новому смотреть на привычные вещи, ломать старые шаблоны и открывать для себя новые горизонты в, казалось бы, давно изученных областях. Он говорил о мелочах. О том, как она поправляла свой бантик, когда волновалась. О том, как она щурилась, рассматривая что-то очень маленькое. О том, как она могла часами любоваться обычным одуванчиком, находя в нем больше красоты, чем во всех туманностях Андромеды. Он изливал перед ней свою душу, всю свою накопленную годами нежность, все те слова, которые никогда не решался произнести, считая их неуместными, ненаучными, слишком простыми для его сложного ума. И наконец, он подошел к самому главному. К тому, что раздавило ее. — Ты говорила, что твое сердце разбито, — прошептал он, и его голос окончательно сорвался. По его морщинистой щеке, по которой уже давно не текли слезы, скатилась тяжелая, соленая капля. Она упала на ее руку, оставив маленькое темное пятнышко на розовой шерстке. — Я знаю. Я видел это. И я не могу его склеить. Не могу сделать так, чтобы эта боль ушла. Это твоя боль. Твои осколки. Он наклонился ниже, его лоб почти касался ее руки. — Но... ты можешь отдать их мне. Все до одного. Я приму их. Я буду хранить каждый осколочек, каждую щепку. Я буду твоим живым щитом от всего мира. От его жестокости, от его несправедливости, от его боли. Если твоя собственная вселенная рухнула и погребла тебя под обломками... я стану твоей новой вселенной. Я буду твоим небом, твоими звездами, твоим солнцем и твоей луной. Я буду твоим пространством и временем. Я буду всем, что тебе нужно. Просто... — его голос превратился в едва слышный, разбитый шепот, полный мольбы. — Просто дай мне знак. Дай мне знать, что ты там. Что ты слышишь меня. Что ты не одна в этой темноте. Пожалуйста... Он склонил голову к ее руке, прижался к ней губами и замер. Он отдал ей все, что у него было. Все свои чувства, всю свою любовь, всю свою надежду. Теперь очередь была за ней. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь завыванием метели и треском огня. Прошла минута. Другая. Казалось, ничего не изменилось. Его исповедь утонула в бездне ее отчаяния, не оставив и следа. И тогда, сквозь толщу льда и боли, сквозь гул безысходности, он почувствовал это. Слабый. Едва уловимый. Почему-то робкий. Ответный толчок. Ее палец, лежавший в его ладони, дрогнул. Это было не просто движение. Это было землетрясение в мертвой, застывшей пустыне. Это было зарождение Большого Взрыва в абсолютной тишине. Это был первый луч света, пробившийся сквозь толщу вечной ночи. Лосяш не поднял головы. Он лишь сильнее сжал ее руку, боясь, что это лишь мираж, галлюцинация его измученного сознания. И тогда это повторилось. Еще один толчок. Слабый, но уже уверенный. Ее палец слегка пошевелился, касаясь его ладони. Он медленно, очень медленно поднял на нее глаза. И встретился с ее взглядом. Пустота ушла. Ее глаза были полны слез. Тихих, беззвучных, но настоящих. И в их синеве, сквозь пелену отчаяния, пробивалось что-то другое. Что-то хрупкое и неуверенное. Что-то, очень похожее на жизнь. Она смотрела на него. Видела его. — Ло... ся... ш... — ее голос был тихим, хриплым, похожим на скрип ржавой двери, не использовавшейся целую вечность. Но для него это был самый прекрасный звук на свете. Он не смог сдержать рыдания. Глухие, счастливые, исцеляющие рыдания. Он прижал ее руку к своей щеке и плакал, плакал без стыда, чувствуя, как ледяная глыба, сковывавшая его сердце все эти недели, наконец-то начала таять. Они не говорили больше ничего. Они просто смотрели друг на друга — он, залитый слезами облегчения, она — с робкой, зарождающейся надеждой в глазах. За окном все еще бушевала метель, но здесь, в этой комнате, впервые за долгое время воцарился мир. Долгий путь к исцелению только начинался. Но самый главный шаг был сделан. Она вернулась. Из небытия. Из тьмы. К нему.