Бумеранг

Напиток странный – на губах он холодный, на языке слегка горьковатый, но стоит сглотнуть, как внутри становится слишком тепло, а рот наполняется сладостью, – поэтому после первого же глотка она отодвигает стакан и снова окидывает взглядом погруженный в полумрак зал. Посетители весело переговариваются, выпивают, играют в саббак, и кажется, что они просто друзья, наконец-то собравшиеся после десяти лет разлуки, но в её жизни последние годы было слишком много фальшивых улыбок, чтобы распознать за сияющими от веселья глазами желание перегрызть глотку за проигранный кредит. Как минимум, треть из них охотники за головами. Это понятно не только по изредка мелькающему оружию, не только по пластинам брони, но потому, как они держатся, как смотрят, как умело отставляют каждый следующий стакан с выпивкой. Потому что они не пришедшая за новой порцией пойла пьянь и даже не убитые очередным несчастным днём трудяги, ищущие последние капли радости на дне стакана. Они – хищники. Они высматривают жертву. И с вероятностью в девяносто пять процентов их будущая жертва она. Сатин хочется плакать. «Соберись!» внезапно, раздается в голове. «Разревевшись, ты только привлечешь внимание!» Голос мучительно похож на голос Мари. Такой же жесткий, уверенный, твердый, как бескаровый прут. Ох, если бы она только была здесь… Она бы непременно смогла выпутаться из этой паутины, она бы смогла найти выход, она бы… Сатин вздыхает. Она скучает. Она скучает по родине, по клану, по брату, по Мари, по Кияру... Она так сильно скучает, что её аж трясёт от желания ринуться в космопорт, на правах члена одного из главенствующих Домов потребовать транспорт и вернуться назад, к семье, на Мандалор… Словно в насмешку головизор в углу в очередной раз выдаёт кадры горящей Сундари, и кто-то из посетителей с неподходяще торжествующем улюлюканьем вскидывает стаканы. Сатин отворачивается, плотнее запахивая плащ, а в голове лишь одна мысль – пусть хоть кто-то из её близких продолжал дышать. Входная дверь распахивается настежь, в бар врывается уличный галдёж никогда не затихающего Нижнего уровня, а вместе с ним смеющаяся компания в плащах – трое парней и две девушки. Они, не прерывая беседы, проталкиваются через толпу и, оказавшись у столика через проход от Сатин, расползаются по сиденьям, продолжая переговариваться и хихикать. Четверо из них люди – все парни и одна из девушек, вторая же мон-каламари, и встретить мон-каламари на экуменополисе, так не похожем на их родной мир, настолько неожиданно, что Сатин несколько секунд, совершенно не скрываясь, разглядывает девушку, а потом, спохватившись, торопливо отворачивается. Ни мон-каламари, ни остальные из её компании, кажется, даже на секунду не заостряют на ней своё внимания. И это хорошо. Ни к чему, чтобы её присутствие здесь хоть на мгновенье отпечаталось в чужой памяти. Двери жужжат вновь, только в этот раз это не входная дверь, а та, что ведет во внутренние помещения, и в зал вваливается высокий, обзаведшийся солидными формами бесалиск. Проходя между столиками, он успевает вытереть все четыре свои огромные руки о потрепанный фартук, и когда он оказывается как раз напротив входа, Сатин в очередной раз поправляет капюшон и встает – тут ей делать больше нечего, плана, как незаметно убраться с Корусанта, а, главное, как незаметно попасть на Мандалор, у неё так и нет, а такой гигантский бесалиск отличное отвлечение, если вдруг за ней всё-таки следят. Под многоголосое, преисполненное удовольствием приветствие её недавних соседей она протискивается за спиной улыбающегося бесалиска, с облегченным выдохом делает последний шаг к дверям… и чуть ли не врезается в только что вошедшего посетителя. – Смотри, куда прёшь! Сатин неловко извиняется, надвигает капюшон ещё дальше на лицо, отступает в сторону, пропуская человека, но, когда тот проходит и она, наконец, почти оказывается снаружи, ноги вдруг теряют прежнюю жесткость и начинают мелко дрожать. Всему виной, вероятно, четвертые сутки без сна, стимулятор, последний раз принятый ещё вчера утром, и глоток этого криффского холодно-горячего напитка, а она так устала, так страшно устала, что даже не пытается сделать хоть что-то, когда спотыкается у самой двери. Её придерживают, не давая упасть – крепкая мужская рука с металлическими щитками на перчатке. – Осторожней. У мужчины темные волосы, ярко-зеленые глаза, а взгляд спокойный, вселяющий надежду, почти что заботливый. На Корусанте она настолько отвыкла от подобных взглядов, что даже успевает улыбнуться прежде, чем заметить форму его брони и то, как он вдруг меняется в лице. – Эй, – мужчина хмурится, а его хватка на её талии перестаёт быть такой аккуратной. – Ты же… Он не договаривает – Сатин начинает действовать раньше. В перчатках уже скопилось достаточно энергии, подскочивший же адреналин придаёт ещё больше силы удару, так что, когда её кулак с размаху врезается в его нос, раздается мерзкий хруст и на его подбородок, а затем и на куртку начинает капать кровь. Мужчина вопит, хватается за сломанный нос, но Сатин не останавливается на достигнутом: левой ногой ударяет его в колено, а когда он слегка наклоняется, делает подсечку правой и, не дожидаясь дальнейших действий, выскакивает на улицу. Её байк за углом, но он старый, заведется не сразу, так что, если – когда – за ней погонятся – а за ней обязательно погонятся, судя по компании, со смехом приближающейся со стороны стоянки, – вынужденная задержка может стоить ей гораздо больше, чем хочется, гораздо больше, чем она может себе позволить. А у них броня! Такая мучительно знакомая и совершенно не нужная ей сейчас броня. – Держи её! Слова звучат невнятно, вероятно, это из-за всё ещё текущей крови, но они звучат достаточно ясно, чтобы вся эта разномастная компания смогла разобрать, чего от них хотят. Сатин благоразумно не ждет, когда их мозги включатся на полную мощность. Первого отталкивает плечом, второй слегка сдвигается в сторону, когда она на скорости, в неком подобии прыжка влетает в него всем своим весом, третий – абсолютный идиот, он замирает на месте, раскидывает руки в стороны, и Сатин подгибает одну ногу, вытягивает вторую, сильно прогибается назад, уходя с линии ещё двоих, и ловко скользит по влажному после дождя асфальту прямо между широко расставленными ногами идиота, а затем делает резкий кувырок, буквально выбрасывая себя на несколько метров вперед. Когда под ступнями снова твердая поверхность, она уже опять бежит, прямо на ходу поднимаясь с корточек. Она хороший, нет, она отличный, превосходный бегун. Половина клановой гвардии и близко не стояла, и даже среди людей Мари она всегда в первой тройке. Она может бежать быстро, может бежать долго, может затеряться так стремительно, так ловко, что никто её не найдет, но у них броня, а значит – джетпаки, и даже если они окажутся поголовно идиотами и забудут-таки о своих байках, на их стороне всё равно остается их численность и знакомая местность. Поэтому, когда голоса за спиной становятся громче, Сатин без сожаления расцепляет пряжку на одном из двух тонких ремней и, стоит тому упасть, тут же ускоряется. От удара украшающие ремень разноцветные камни – капсулы с усыпляющим газом и дымовой завесой – разбиваются один за другим, отчего воздух вокруг начинает уплотняться и принимать оттенки зеленого. Но этого мало, слишком мало. Ей нужно как можно больше преимуществ. Так что далее в ход идут крошечные, не больше её мизинца бескаровые штыри: их она кидает в сияющие билборды, вызывая снопы искр, заставляя часть из них гаснуть, давая больше тени, больше шансов. Три последних штыря врезаются в фонари, на четвертый столб она взлетает, на бегу успевая вызвать последние крупицы заряда в репульсорах на сапогах, низко пригибается и, накрыв фонарь плащом, чтобы тот давал меньше света, застывает на его вершине. Ей нужен план. Ей срочно нужен план, а для этого надо думать головой, а не рефлексами. Вдох. Выдох. План… Нужен план. Их не меньше десяти, а если со стоянки тогда пришли ещё не все, то больше. Звуков репульсоров не было, значит, джетпаков у них всё же нет и они таки идиоты, не додумавшиеся использовать свои байки. А, может быть, и не идиоты. Может быть, они кружат где-то на расстоянии, высматривая её, выискивая в переулках… В этом случае уже она идиотка. Сатин достаёт единственный оставшийся штырь, наматывает на руку край плаща, отворачивается, жмурится, а потом втыкает штырь в горящий фонарь. Тот лопается, гаснет, и во все стороны летят осколки. Она ещё несколько секунд сгорбившись сидит под плащом, а потом, всё же решившись снять капюшон, прислушивается, но сердце бьётся слишком громко, так громко, будто находится не в груди, а прямо в висках. План… план… план… Вдох. Выдох. Броня. У них была броня. А, значит, есть шанс, мизерный невероятный шанс, что броня не показалась ей просто знакомой, что броня – мандалорская, что носившие её – мандалорцы. Взывать к их чести, конечно же, бессмысленно, но зато можно попробовать поймать одного из них и получить столь необходимые коды доступа. Без них же все эти попытки покинуть Корусант просто бессмысленны – ей не попасть незамеченной на Мандалор, её схватят ещё при выходе из гиперпространства и, если не расстреляют сразу же, то вынудят признать свою капитуляцию. Но с кодами… С кодами она сможет хотя бы проникнуть в какой-нибудь космопорт на Драбуне. Не Мандалор, конечно, но явно гораздо ближе, чем она находится сейчас. Осталось только придумать, как заставить одного из них отделиться от остальных. У неё есть две кошки с длинными крепкими металлическими лесками, но спускаться вниз и устанавливать ловушки слишком рискованно – сейчас она, по крайне мере, на высоте, а если спуститься, то в репульсорах может уже и не оказаться заряда, конечно, если бы ей не пришлось разбить фонарь, можно было бы попробовать вскарабкаться вверх при помощи той же кошки, но осколки могут нанести слишком глубокие порезы, а кровотечение ей сейчас совсем ни к чему. Ещё есть пояс с капсулами, но у неё нет с собой маски, но зато в перчатках уже снова подкопилась энергия. В волосах у неё две шпильки, не штыри, конечно, но тоже бескар. В высоком голенище левого сапога припрятан вибронож, сзади на пояснице пристегнут сложенный электропосох, она с ним не очень хороша, но отбиваться им, держа противников на расстоянии, или, если вдруг понадобиться, метнуть его, наверное, получится. Где-то совсем рядом раздаётся шорох, и Сатин съеживается, снова прислушиваясь, а затем одновременно надавливает на клипсы в виде калл, вызывая тепловизор, и едва не вскрикивает от ужаса, в последнюю секунду успев закрыть рот руками. Будь их пятеро, она бы справилась, даже не задумываясь. Будь их десять, ей бы пришлось слегка напрячься, но итог всё равно был бы в её пользу. Но их семнадцать. Семнадцать существ в броне и при оружии, причем трое – на байках почти прямо над ней. Наверное, всё же стоило попытаться завести свой собственный… Что вообще значат пара минут задержки? Не велика беда. Она бы пережила несколько ударов по ребрам, даже пережила бы пару сломанных ребер, но зато была бы уже где-то далеко, где-то не здесь. Однако, судя по тому, что они так близко, но до сих пор её не заметили, у них, в отличие от неё, сейчас не столь острое зрение, а значит шанс всё-таки есть. И Сатин решается, отгоняя ненужные мысли. В конце концов, она мандо, эти же наёмники стоят на пути, ведущем к её семье, а в Галактике не может быть никого и ничего, что имеет право преграждать мандалорцу эту дорогу. Она спускает медленно, плавно, аккуратно и, что самое главное, совершенно бесшумно, после так же тихо скользит прямо между охотниками за головами, выбирая себе наиболее подходящие экземпляры. Она оставляет у них под ногами капсулы с дымовой завесой, натягивает обе кошки, оставляя острый конец так, чтобы он успел ещё и зацепить ступни, а эти идиоты продолжают бродить где-то рядом, точно ослепшее стадо. На мгновенье в голову закрадывается мысль уйти. Просто уйти, пока они не поняли, что она вообще тут была. Но потом на смену этой мысли приходит осознание того, что они хотели поймать её. Они. Её. Гордость мандалорца не позволяет Сатин уйти. Вместо этого, она достаёт из волос шпильку. Шпилька попадает точно между металлическими сочленениями и втыкается в двигатель – даже с минимумом света, с ориентировкой лишь на расплывчатый силуэт через тепловизор она великолепна в свой точности, – и байк накреняется, валится вниз, кружится, затем цепляется за ещё один, зависший рядом, и Сатин хватается за эту возможность и пускает вторую шпильку. Та втыкается в руку водителя, он начинает вопить тоже, выпускает руль, и теперь в воздухе уже не один, а целых два неуправляемых спидербайка. И они сталкиваются. И горят. И освещают внезапную панику, возникшую внизу. Двое наёмников почти сразу же спотыкаются на её кошках. Сатин не дожидается, пока они поднимутся, метает в их сторону капсулы с усыпляющим газом и, прикрывая лицо краем плаща, отскакивает в сторону, избегая удара от третьего, а затем уже сама наносит кулаком усиленный перчаткой удар точно в висок – не достаточно сильный, чтобы убить, но достаточный, чтобы временно выбить из игры. Из рук человека выскальзывает бластер. Сатин его подхватывает, отточенным движением избавляет от энергомодуля, а затем кидает под ноги ещё одному стрелку, и тот, споткнувшись, валится, падая рукой прямо на крюк. Его крик становится ещё одной дикой, безумной нотой в накрывшей улицу мелодии боли, но нота эта недостаточно сильная, чтобы она позабыла свои стремления, поэтому в его сторону летит ещё одна капсула, так прицельно, что он почти её глотает. Совсем рядом чувствуется невыносимый жар разогреваемой плазмы, он такой горячий, что становится ясно – остальные не такие идиоты и предпочтут стрелять хоть на малой, но всё-таки дистанции. Сатин выпрямляется, расправляет плечи и с кривой усмешкой окидывает их самодовольным взглядом в ожидании залпа, но стоит только плазме покинуть бластеры, как она вскидывает плащ, полностью скрываясь за ним. Энергощит не подводит. Он поглощает большую часть зарядов, хотя пара синяков, конечно же, останется. Она чувствует, как они расплываются на боку и спине, но сцепив зубы, выхватывает сложенный электропосох, быстрым движением скрепляет половинки, раздвигает, увеличивая в длину, а затем бьёт наконечником по земле, активируя, и, приняв устойчивую позицию, столько времени вдалбливаемую в память, но так ни разу и не использованную в реальном, а не тренировочном бою, смотрит в глаза серокожему забраку, стоящему в центре. – Ну, надо же, – тот смеется, но в смехе его чувствуется недовольство и злость. – Мне говорили, что ты не так уж проста, как кажешься, но это… Получилось забавно. Нет, правда. Очень забавно. Но лучше сдаться по-хорошему, если не хочешь, чтобы тебя общипали, как мелкую птаху. – У птиц есть клюв и когти, – Сатин гордо задирает подбородок. – И, если покуситься на их гнездо, они становятся не столь милыми и прелестными, как прежде. Они становятся опасными. – Вот только ты до своего гнезда точно не долетишь, – губы забрака растягиваются в улыбке. – Не хочешь по-хорошему? Значит, сдохнешь прямо здесь. Сказано, взять живой или мертвой, так что твоя голова тоже сойдет. – Прошу простить за вероятный эгоизм, но мне куда больше нравится, когда моя голова находится там, где она сейчас. И если ваша была бы на своём месте, вы бы поняли, что это вам лучше сдаться по-хорошему. Сатин скалится, получая в ответ лишь самодовольный гогот. Она знает – они будут стрелять снова. Их сейчас десять, может, одиннадцать, если тот, что на байке, не стал помогать своим напарникам, и будь здесь темнее, она бы могла уйти в тень для перегруппировки, могла бы использовать кошку и остатки капсул. Но тени нет. Она стоит посреди площади, а позади неё – огненное зарево. Хотя, у неё ещё остался вибронож… Его можно кинуть в один из бластеров или в руку, если повезет, может, даже удастся зацепить двоих за раз, кроме того, в левой перчатке есть заряд, и, если получится оживить репульсоры в сапогах, можно кинуть вибронож и сразу же ударить. Удар не будет особо сильным, всё-таки это левая, а не правая, но двое выбьются точно. А если предки будут на её стороне, то трое. Сатин облизывает пересохшие губы. Сглатывает, лихорадочно пытаясь подобрать лучшую из возможных комбинаций, но не успевает ничего сделать – позади стрелков слышатся чьи-то неспешные шаги, а затем в круг света входят трое. Двое юношей и девушка мон-каламари. – Ай, ай, ай, – высокий смуглый юноша, судя по общему виду и желтой полосе, пересекающей переносицу, из киффар, осуждающе качает головой. – Ну, разве это дело, джентльмены? Такой толпой на одну беззащитную леди… – Беззащитную, – забрак хохочет. – Ты видно ослеп, малец. А теперь валите, пока можете. Мон-каламари с улыбкой скрещивает руки. – Боюсь, из женской солидарности вынуждена отказать в подобной просьбе. – Неужели? Ну, что ж. Тогда я грохну её, а потом повеселюсь с тобой. Забрак с ухмылкой вскидывает обе руки с зажатыми в них бластерами. Один из них оказывается направлен на мон-каламари, второй – на Сатин, и она тут же бросает быстрый взгляд на встроенный в браслет счетчик – ещё почти полминуты до перезарядки щита. А в следующую секунду становится понятно, кем являются её внезапные союзники. Джейтии. Кровь вскипает от этого осознания. Злость и ярость, и гнев наполняют сознание, почти туманя его, но прежде чем это доходит до точки невозврата, Сатин резко одергивает себя, давя эмоции. Возможно, они и джейтии, но, по крайне мере сейчас, они не её противники и временное перемирие лучший выход из ситуации, а потому лишь кричит, надрывая голос: – Не смейте их убивать! Они нужны мне живыми! Она ловит взгляд второго из парней, не киффара, другого. Он смотрит на неё не то удивленно, не то недовольно, но Сатин некогда разбираться ещё и с его отношением к ней или её крови, конечно, при условии, что они в курсе, кто она вообще такая. Вместо этого она выбивает-таки ещё одну искру энергии в репульсоре в правом сапоге и делает прыжок к ближайшему из наёмников. Тот стреляет, но энергощит наконец-то снова в деле и, мерцая, поглощает пущенный заряд, а пока он целится снова, Сатин успевает приблизиться достаточно, чтобы провести серию ударов – древком электропосоха в ребра и висок, а затем контрольный кулаком в челюсть. Не левым. Правым кулаком. Боль на мгновенье ослепляет. Судя по её количеству, пусть ладони и защищены щитками, но она всё же умудрилась повредить пару фаланг, поэтому приходится тут же впрыснуть последнюю порцию стимулятора и те капли бакты, что ещё могли остаться. А затем краем глаз замечает удирающего забрака. Вместо того, чтобы сразу же броситься за ним следом, Сатин, снова разделив электропосох и закрепив на пояснице, бежит к всё ещё привязанной между двумя столбами кошке, дрожащими пальцами, едва не порезавшись о металл, развязывает узел и собирается бежать к другому столбу, но чувствует, что леска уже не напряжена. Быстрый взгляд даёт представление о её помощнике. Это киффар. Он дерзко ухмыляется ей, салютует, небрежно отбивает активированным мечом заряд и… Что дальше, Сатин уже не видит. Она возвращается в гонку за забраком, чувствуя, как с каждым следующим движением ног, её мышцы снова наполняются силой и скоростью. Сдержать довольную улыбку просто невозможно. Первой в ход идет кошка. Она не пытается зацепить его, понимает, что, даже несмотря на кровь предков и врожденное, удержать в одиночку не сможет, но крюк всё равно остаётся прекрасным снарядом. Бросок хорош – крюк попадает чуть ниже колена, как раз там, где нет ни грамма металла, и наёмник вскрикивает, оборачивается и стреляет. Уходя с линии обстрела, Сатин делает три шага вправо, затем длинный прыжок влево и вперед, а потом опять кидает кошку, целясь в прежнее место. В этот раз сила удара оказывается куда значительней: забрак припадает на левую ногу, слегка замедляется, оборачивается и стреляет уже из обоих бластеров. Энергощит ещё не перезарядился, поэтому она дергает кошку к себе, чтобы он не смог воспользоваться ею, и быстро, на бегу, переходит с ног на четвереньки. Это настолько удивляет забрака, что на несколько секунд он прекращает стрельбу, замедляется, опуская бластер, а потом и вовсе застывает на месте, пялясь на то, как она по-обезьяньи приближается к нему. Пока он приходит в себя, Сатин успевает вытащить припрятанный вибронож, так что, когда в её сторону летит-таки очередной заряд, её спасает бескаровое покрытие на лезвие, а затем, не теряя ни секунды драгоценного времени, она выбивает искру в левом репульсоре. Пусть удар и усилен перчаткой, пусть она придала прыжку ускорение, пускай даже она ударила в основание шеи, забрак слишком силен и лишь покачивается от её удара. И это проблема. Это большая проблема. Но, звезды, если у кого и могут быть коды, так это у него! Она должна – обязана – не дать ему уйти, поэтому делает то единственное, что приходит в голову: обхватывает его руками, пинает ступнями в колени, вкладывая в удар все силы, а потом цепляется ногами за бедра и рывком тянет на себя. От удара о землю у неё, вероятно, сломается позвоночник или, как минимум, половина ребер, повезет, если кровотечение будет не очень серьёзное, а череп всё же выдержит столкновения. Но это не важно! Всё это совсем не важно, если в результате этот криффский забрак таки лишится сознания. Где-то за полуметр до столкновения с землёй Сатин всё же зажмуривается. Но удара не следует. Сатин открывает глаза, изворачивается, пытаясь понять, что происходит, и натыкается на того самого джейтии, что смотрел на неё так недовольно. Сейчас он на неё не смотрит. У него закрыты глаза, брови нахмурены, губы поджаты, свободная же от светового меча рука вытянута в её сторону, и, когда, не оборачиваясь, не глядя, он взмахивает мечом, отбивая пущенный в его сторону заряд, до Сатин, наконец, доходит, что он делает, и она торопливо ослабляет хватку ногами, змеёй скользит забраку на спину, а потом тот всё же падает под давлением её веса и потока Силы, исходящего от джейтии. Первое, что она делает, это проверяет наличие пульса. Пульс есть, и Сатин даёт себе десять секунд на то, чтобы сделать несколько глубоких, жадных вдохов, от которых печет в груди, а потом принимается обшаривать забрака. Проверяет пояс, рукава, сапоги, ищет потайные кармашки, шарит под подкладкой брони, но находит только потертый карманный голопроектор с наводкой на себя и ничего похожего ни на коды доступа, ни на хотя бы электронную ключ-карту от ангара ли или от шаттла. Где-то внутри начинает зреть отчаянье вперемешку с паникой, но Сатин встряхивает головой и возвращается за выпавшим во время прыжка виброножом. Нагрудник брони легко поддаётся порезу, на землю, чуть бряцая, падает кусок, и вот тогда она уже едва сдерживает крик. Пластоид. Обычный пластоид! У неё снова трясутся руки, но она всё же опять старательно разглядывает каждый металлический фрагмент, даже с приглушенным ворчанием переворачивает забрака опять на живот, чтобы повнимательней осмотреть ещё и те части, что закрывают спину, и всё равно не находит ни единого намёка на клан или хотя бы Дом. Потому что это не мандалорская броня. Это просто броня. Обычная, ничем не примечательная броня наёмника. Какой же идиоткой она была, решив, что они мандалорцы! Сатин со вздохом садится, накидывает капюшон и скрючивается сильно-сильно. Ей хочется выть. Хочется драть волосы на голове. Хочется бить ноющими кулаками по всему, что попадется на глаза. Ей так много хочется сейчас сделать, но оставлять свой рассудок холодным ей нужно сейчас гораздо больше, чем потакать своим никчёмным желаниям. Поэтому она думает. Думает о том, что потратила три четверти своих капсул, что окончательно потеряла одну из кошек, что использовала последний стимулятор, что, звезды, теперь у неё на хвосте есть джейтии… Джейтии. Её опять трясёт от мыслей о них. О, она знает, что они сделают. Они непременно доставят её в Сенат, и её снова начнут пичкать дурацкими обещаниями, и она уже не сбежит от них, ей придётся продолжать изображать из себя смиренную леди, пока весь её сектор горит. – Ты как? Сильно ранена? Когда на плечо ложится чья-то рука, Сатин вскакивает, отпрыгивает и выставляет вперед вибронож, готовая отбить очередную атаку. Мон-каламари только молча моргает в ответ. – Брось железку, – к ним приближается тот джейтии, что помог ей остановить забрака, и Сатин неосознанно отмечает, что голос у него приятный, хотя довольно усталый. – Зачем нам вредить тебе, если мы только что помогли? – Вот только я не просила о помощи! – Ни к чему просьбы, когда столь прелестная леди явно в опасности. Сатин скалится в ответ на улыбку киффара и делает ещё один шаг назад. – Назовёшь меня так ещё раз и пожалеешь, дикут. У него удивленно приподнимаются брови. – Ди-кут? Прежде чем кто-то успевает ему что-то объяснить, у его напарника загорается комлинк, прикрепленный к запястью, и он со стоном отворачивается от них, чтобы принять звонок. – Да, мастер. – Ты в курсе, сколько сейчас времени, падаван? – голос слегка искажен электроникой, но Сатин всё равно вздрагивает. – Ты должен был быть сейчас в тренировочном зале, но, ох, кажется, тебя там нет, и, похоже, ты даже не думал появляться там ни на время тренировки, ни вообще в любое другое время. – Я всё объясню, мастер, только… Вибронож выскальзывает из пальцев Сатин и со звоном падает на землю. Джейтии обрывает предложение, оглядывается на неё, но она не смотрит ему в лицо. Её взгляд направлен на его комлинк. – Квай-Гон? – человек на том конце едва ли способен услышать её, но она всё равно шепчет: – Квай-Гон, это вы?