Бумеранг

Сири Тачи хороша. У неё приятные черты лица, синие, словно глубокий океан, глаза, красивые, пышные волосы, собранные в высокий хвост, подтянутая фигура, отличный рост… С её внутренней сталью и способностями она прекрасно бы вписалась в мандалорскую культуру. А ещё она хорошо пахнет. Васильками и свежескошенной травой. И её одежда, казалось бы, призванная сделать её неприметной, способной подстроиться под любое окружение, вместо этого подчеркивает каждую плавную, невероятно идеальную кривую её тела, заставляя не отрывать от неё взгляда. На её фоне Сатин чувствует себя ничтожеством. У неё красные от усталости глаза, под ними – синие полосы. Коса уже и не коса, а засаленное, грязное нечто. Она привыкла ходить ровно, прямо, твердо, но у неё всё болит, всё ноет, и она горбится, давя дрожащими пальцами не менее дрожащие плечи. От неё наверняка уже несёт всей той мерзкой смесью из крови, жженой ткани и пота. И вид такой красивой, такой совершенной Сири, не тронутой ни гарью, ни грязью, ни чем-либо ещё, заставляет её губы дрожать тоже, и Сатин то и дело кусает их, вызывая слезы в уголках воспаленных глаз. Охотников, что гнались за ней, было не семнадцать и даже не двадцать. Их было то ли сорок, то ли пятьдесят, а, может, и ещё больше. Весь тот бар, в который она пришла, был переполнен ими, и едва один из них понял, кто она, вся эта свора кинулась в погоню. Джейтии отвлекли большую часть на себя, а когда поняли, что кто-то всё же разгадал её маршрут, разделились. У них был аэрокар, но тот разбился, когда Сири и Гарен Мульн устроили гонки по магистралям. Её собственный байк тоже оказался непригоден для дальнейшей эксплуатации, но уже по другой причине – его использовали как баррикаду. Поэтому они вынуждены добираться до Храма джейтии пешком, и, звезды, как же у неё болят ступни… Сири, идущая впереди вместе с мон-каламари, оглядывается, сладко улыбается, глядя на них, а потом снова возвращается к разговору с Бент. Не на них, поправляется Сатин, она смотрит на Оби-Вана. Тот идет справа от Сатин, почти рядом, где-то в полуметре, и она легко может разглядеть его профиль. И если Сири на её взгляд хороша, то он… чуть больше, чем хорош. Он выше её почти на целую голову. Его движения легкие, непринужденные, он словно бы не двигается, а пританцовывает. В его шаге нет усталости, в его серых глазах нет напряжения, а эти многочисленные туники, теперь не скрытые плащом, потерянным где-то возле стоянки, пусть и выглядят слегка мешковатыми, но, звезды, она всё-таки женщина и не может не отметить крепкие мышцы, хотя они и проглядывают лишь изредка, будто бы он изо всех сил пытается скрыть свои формы. Сатин отворачивается, потому что этому глупому, очаровательному джейтии вовсе необязательно знать, каким голодным взглядом она способна обладать. Впрочем, слева идёт Квинлан, и полный бессилия стон сдержать действительно сложно. В отличие от Оби-Вана киффар куда более раскрепощен в плане одежды. Его туники не бежевые, как у Оби-Вана, и не светло-кремовые, как у Сири, они черные и коричневые и, кажется, даже не такие мешковатые. Воротник, опять же, в отличие от Оби-Вана, не обхватывает так плотно шею, а слегка приспущен, и Сатин может свободно видеть ямку у её основания и острый срез ключиц и… Криффнутые джейтии! Только ей могло так повезти столкнуться со столь хорошенькими шабуирами. – Знаешь, – Сири снова оглядывается, но в этот раз смотрит всё же на неё, – для мелкой девчонки ты довольно неплохо держалась. Я бы даже сказала отлично. Сатин едва слышно скрипит зубами, рассматривая её чистое, без единого пятнышка лицо из-под надвинутого почти на самые глаза капюшона. – В глазах тех, кто шляется только по Центральным мирам, я, может быть, и девчонка, – она говорит гораздо резче, чем необходимо, и Бент, тоже обернувшись, окидывает её удивленным взглядом, так что Сатин, подавив искру недовольства, добавляет куда менее ядовито: – Я родилась во Внешнем кольце. Разные секторы, разные традиции, разное воспитание. Разве не логично? – Так сколько тебе лет? – Семнадцать. Для своего сектора я уже давно совершеннолетняя. У меня есть муж, – Сатин как можно беспечней пожимает плечами. – Впрочем, с учетом того, что сейчас творится на моей родине, я уже не замужняя женщина, а, скорее, вдова. – Значит, ты с Мандалора? Она резко оборачивается к Гарену, который завершает их строй. – Почему сразу с Мандалора? – Ну, это проще простого, – Гарен улыбается ей, улыбается настоящей, искренней улыбкой, доходящей до самых глаз, улыбается не так, как Сири. – Твои способности, твой возраст, то, как ты ковырялась с каждой броней, то, что происходит сейчас там, и, ох, уж этот дикут… Эй, Квин, ты в курсе, что она назвала тебя дураком, да? – О, нет, – Квинлан с притворным ужасом прижимает руку к груди. – Леди ранила меня в самое сердце! Сатин криво ухмыляется, но уже не пытается его одергивать на счет обращения. В конце концов, она герцогиня, пусть даже Квай-Гон и не стал раскрыть им эти детали её биографии. – Так ты правда с Мандалора? – осторожно интересуется Бент. – Я родилась на Калевале. Но у моего клана есть несколько крупных баз по всему сектору, так что, полагаю, да. Я с Мандалора. – Ты сказала, что охотники нужны тебе живыми. Зачем? Она почти вздрагивает от звука голоса Оби-Вана. Ей совсем не нравится эта дрожь. Пусть её брак и был лишь результатом холодного расчета с выгодой для её фракции, пусть даже её муж, скорее всего, уже давно убит, но это вовсе не значит, что она имеет права чувствовать это глупое волнение и эту глупую дрожь, когда он открывает рот. Звезды, пусть её дрожь будет вызвана усталостью! – Потому что так было правильно, – к счастью, её голос, в отличие от тела, не дрожит. – Нельзя убивать друг друга только потому что мы может это сделать. – Убей их ты или кто-то из нас, это было бы самозащитой. – Самозащита не обязана быть смертельной. Она вообще не обязана быть физической. – О, – вскликивает Гарен, – значит, всё-таки Новые мандалорцы, да? – Прощу прощения? – Твоя фракция. Это Новые мандалорцы. Они пацифисты, выступают против насилия. – Так ты пацифистка? – фыркает Сири. – Не знала, что пацифисты такие… боевые. – Я мандалорка, – Сатин хмурится, но из-за капюшона этого никто не видит. – Оружие часть любого из нас. Оно в наших костях, в нашей крови, и наше воспитание лишь шлифует полученное в наследство. Но какими бы разрушительными не были знания войны, не они делают из мандалорца воина или пацифиста. Это делает его выбор. – Из какого ты клана, Сатин? Ей не нравится вопрос Гарена. И его напряженный тон тоже. – Это имеет значение? – Разве что… Ох. Да, ладно? Серьёзно? Ты и правда… Она останавливает прежде, чем Гарен заканчивает говорить. Резко разворачивается, делает к нему шаг, но тот не отступает, несмотря на её явное недовольство, и продолжает смотреть на неё – твердо и уверенно. – Не надо. – Почему? – брови Гарена изгибаются. – Достаточно открыть голонет и всё станет ясно. – О чем ты, Гарен? – Бент с обеспокоенным выражением делает шаг к ним. – Что ясно? – Не надо, – голос у Сатин всё же вздрагивает. – Пожалуйста. – Эй, – Сири поджимает губы. – Не стоит скрывать от нас что-то важное. – Это не важно, – отрывисто говорит Гарен, и Сатин не может не кивнуть ему, благодаря, и он едва заметно кивает ей в ответ. – Если бы это было важно, мастер Джинн бы нам рассказал, не так ли, Оби-Ван? – Пожалуй. Сири несколько мгновений недовольно щурится, переводит взгляд с Оби-Вана на Гарена, с Гарена на Сатин, а после назад к Оби-Вану, но потом Бент касается её плеча, и она отворачивается. Они снова начинают идти, и Сатин неосознанно выпрямляет спину и плечи. От этого движения мышцы начинают ныть с новой силой, ноги же опять становятся ближе к желе, чем к бескару, отчего Сатин спотыкается, но быстро возвращает равновесие. А потом спотыкается снова, в этот раз куда менее удачно, но Квинлан вовремя обхватывает её со спины за талию, и она не падает. – Так дело не пойдет, – киффар слегка раздраженно вздыхает. – Если ты грохнешься лицом в землю, нас потом самих туда же грохнут. Сири что-то ему отвечает, и Сатин хочет прислушаться, хочет что-то ответить ей тоже, возможно, даже что-то резкое, но вместо этого отрывисто выдыхает – Квинлан поднимает её на руки. Он несколько раз аккуратно подкидывает её, ища наиболее удобную позицию, отчего с головы Сатин слетает капюшон, и теперь её красные глаза, синяки под ними, пятна копоти на щеках и все прочие отнюдь не самые приятные мелочи выходят наружу. Она ожидает, что он скривится от досады, сморщит нос, нахмурит брови, на крайний случай, что-то пробормочет, но Квинлан не делает ничего из этого. Вместо этого он широко ей улыбается, а потом вдруг игриво дергает бровями. – Обхвати за шею. – Не могу. Из-за внезапно нагрянувшего смущения она с трудом выдавливает из себя эти два несчастных слова, да и их произносит так тихо, что, вероятно, он может услышать её, только потому что она у него на руках. Лицо Квинлан принимает странное выражение – что-то среднее между недоумением, обидой и восхищением. – Почему? Краем глаза она замечает, что Оби-Ван усмехается, и эта усмешка отчего-то заставляет её краснеть. – У меня выбито три пальца. Если я ими пошевелю, то сломаю окончательно. – Выбито три пальца? – возмущенно вскрикивает Бент. – Ты сказала, что не ранена! – Но это не рана. Это всего лишь выбитые пальцы. Бывали у меня и… Ох. Перемещая руки, Квинлан давит ей на ребра чуть сильней, и Сатин шипит от боли, а потом зажмуривается на какое-то время. Когда она открывает глаза, то тут же натыкается на взволнованный взгляд Квинлана. – Тебе стоило сразу сказать Бент, что у тебя что-то болит, – удивительно, но и у Оби-Вана взгляд наполнен искренним волнением, а голос – заботой. – Она бы… Ну, если бы не вылечила, то хотя бы уменьшила твою боль. Внезапно он сует руки ей под плащ, и Сатин тихонько вскрикивает не то от боли, не то от ещё одной искры смущения, и Оби-Ван тут же с кривой улыбкой отступает, а затем из-под её плаща выскальзывает сложенный электропосох, который он тут же ловит. Сатин, краснея ещё сильней, отворачивается, наклоняет голову, и несколько прядей тут же валятся ей на глаза. Их хочется убрать, но их убирает не она, а Оби-Ван – он закрепляет их шпилькой возле уха, и Сатин даже успевает задуматься о том, зачем мужчине-джейтии шпильки, пока до неё не доходит, что это её шпилька, что он каким-то неведомым образом умудрился найти её среди останков взорвавшихся байков. Они теперь идут чуть быстрей, а у Сатин куда лучший обзор на ключицы Квинлана, но, можно сказать, у неё нет выбора, кроме как разглядывать его шею и лицо. Через несколько кварталов, Оби-Ван со странным удивлением заявляет: – А ведь для пацифистки ты и правда очень боевая. Все эти кошки, усыпляющий газ, метательные ножи, это, – он приподнимает правую руку с зажатыми в ней половинками электропосоха. – Как так получилось? Она чувствует, как пальцы Квинлана, находящиеся чуть ниже её груди, мягко сдвигаются ещё ниже, а потом так же ласково возвращаются назад, как будто бы он пытается ей сказать, что отвечать вовсе необязательно. – На Мандалоре, стоит только ребенку достичь трехлетнего возраста, как его тут же забирает отец. Он учит стрелять, учит резать, учит мучить, учит пытать, учит убивать и выживать тоже. Мне было двенадцать, когда я поняла, что это неправильно, что нельзя вечно крутиться в этой петле из крови и насилия. И захотела уйти, – Сатин поджимает губы, воспоминания эти слишком горькие, и сдержать слезы всё ещё трудно. – Но полученные знания так просто не вырвать. Я не буду нападать, но это не значит, что я не буду и защищаться. Оби-Ван с серьёзным взглядом кивает, соглашаясь. – Те охотники. Кажется, ты хотела, чтобы они пошли за тобой. Почему? – Я должна попасть на Мандалор. Но мои коды доступа… Они не подходят. – Ты решила, что они тоже мандалорцы? – Скорее, мне очень хотелось, чтобы они были мандалорцами. Он опять кивает, но в этот раз даже как будто с намёком на ухмылку. – Ты слишком устала. Попытайся уснуть, хорошо? – Хорошо. Кажется, она засыпает, едва только закрывает глаза. Она видит Калевалу. Горы, засыпанные снегом, цветущие поля, ярко-голубое небо, чистое-чистое… Она чувствует запах свежести, вкус росы на губах, мягкость травы, когда та касается кожи. Она слышит смех брата. Он говорит что-то между смехом, но она запоминает только его смех – такой радостный, такой искренний, такой счастливый. Он давно уже не был таким. Они оба уже давно не были достаточно беззаботными, чтобы так смеяться. Но она тоже смеётся, тянет руку, чтобы сжать его ладонь, чувствует, как он сдавливает её пальцы, и… просыпается. Под её щекой твердое, слегка напряженное плечо, прямо перед носом – плотная коричневая ткань, полностью закрывающая шею, дальше идет подбородок, губы, нос, глаза… Сатин разглядывает Оби-Вана очень осторожно, из-под ресниц, стараясь не открывать глаза и на половину. В его руках удобно. И почему-то спокойно. С учетом того, кто она и кто он, с учетом тех отношений, что существуют между их культурами, это странное ощущение. Странное, необычное, отчасти даже внезапное, но Сатин убеждает себя, что всё дело в том, что он тесно связан с Квай-Гоном, а всё, что тесно связано с Квай-Гоном, в их семье априори считается приемлемым настолько, чтобы отказаться от культурных дрязг. Поэтому она плотнее закрывает глаза, трется щекой о его плечо и опять засыпает, в полудреме как будто бы слыша довольный смешок. Когда она открывает глаза снова, под щекой уже не плечо, а подушка. Руки слегка дрожат, но Сатин всё равно опирается на них и приподнимается, чтобы оглядеться. Это комната. Небольшая, но светлая и уютная, все стены здесь забиты полками, а те в свою очередь – деками, голодисками и моделями кораблей. Даже над кроватью, прямо над головой, парит истребитель, и Сатин тянет к нему руку, чтобы коснуться, а потом опускает, запоздало понимая, что тот слишком высоко. За стеной раздаются шаги, затем дверь с шелестом отъезжает, и внутрь входит Оби-Вана. – Ты проснулась? Отлично, – он улыбается уголками губ, подходит к маленькому столу в углу, отодвигает стул, кладет на него ворох аккуратно сложенной ткани. – А то Бент уже начала угрожать, что снова придет. – Где я? – В Храме. В моей комнате. Ей хочется пискнуть от ужаса, схватиться за одеяло, которое, звезды, вовсе и не одеяло, а чей-то плащ, но вместо этого она садится, подтягивает плащ ближе к телу, потому что, великие предки, на ней только нижнее бельё, и поднимает на него максимально спокойный, почти что равнодушный взгляд, ожидая продолжения. Оби-Ван не смеётся, но его выдают чрезмерно весёлые чёртики в глубине глаз. – Какое-то время ты была в крыле целителей, но держать долго тебя там не стали. Совет посчитал, что это может быть опасно, в первую очередь, для тебя же. Так что я перенес тебя сюда. – А что с Советом? Квай-Гон сказал, что я могу встретиться с магистрами. – Не сейчас, – в его голосе Сатин вдруг слышатся какие-то совсем непонятные нотки. – Позже. – Почему? Они заняты или всё ещё не решили, готовы ли говорить со мной? – Они готовы. А вот ты нет. Весёлые чёртики исчезают из глаз Оби-Вана, и его взгляд наполняется неподдельным волнением. – Не будь к себе так строга, Сатин. Ты ещё слишком ослаблена. Дай себе ещё немного времени восстановиться, – он делает шаг к двери. – Я должен идти. Но ты можешь побродить по этажу. В Храме есть библиотека, если захочешь, дройд подскажет тебе дорогу. Он в соседней комнате. Сатин поджимает губы, кивает, напряженно разглядывая стену напротив. – И ещё. Пожалуйста, прими душ. Силой клянусь, из пасти сарлакка и то меньше разит. – Эй! Но Оби-Ван уже вне поля её зрения, и всё что ей остаётся – его смех, который тоже не долго висит в воздухе. Какое-то время она просто сидит, потом всё же встаёт и окидывает комнату чуть более внимательно, надеясь, найти свой собственный плащ. Он здесь, аккуратно сложенный, висящий на изголовье кровати, и Сатин, по привычке быстро убедившись в отсутствии камер, снимает чужую одежду, облачаясь в свою. Душ оказывается совсем рядом. Есть холодная вода, есть горячая, и минут десять она просто крутит вентили, наслаждаясь струями, бьющими по телу. Тщательно мнёт под водой волосы, едва ли не постанывая от удовольствия, прямо ногтями скребет кожу на спине, животе и бедрах, пока не обнаруживает на полу, рядом с кабиной, корзинку, наполненную губками, тюбиками и прочими мелочами. Она выливает почти треть первого же попавшегося под руку флакона на голову, вспенивает шампунь, захватывая пальцами каждую прядь, смывает, потом выливает ещё треть и ещё… До тех самых пор, пока голова не начинает зудеть, и тогда берется за губки. Кожа очень быстро розовеет, в паре мест даже кровоточит, но Сатин всё равно получает невероятное наслаждение, наконец-то, после стольких дней чувствуя себя свежей и чистой. Когда с волосами, телом и ногтями покончено, она долго чистит зубы, оглядывая стены и лишенные дверц шкафчики, а после, захватив сразу горсть мятных пастилок, возвращается в комнату Оби-Вана, старательно катая конфеты языком. Одежда, которую он принес, ей велика, кажется, она даже не женская, а мужская, и Сатин на секунду цепляется за мысль, что, возможно, это даже его собственная одежда. Почему-то эта мысль согревает. В комнате нет ничего, что может ей помочь, так что она переходит в соседнюю, более просторную. Серебристо-алый астродройд приветливо гудит, стоит войти. Сатин не очень хорошо знакома с этой моделью, клички же его она не знает, но у дройда блестящая, полированная поверхность, так что она называет его Блестяшкой, в ответ он издаёт довольную трель, и она улыбается, решив, что ему это тоже понравилось, а потом принимается за поиски. Ей везёт. Швейный набор находится почти сразу же, так что не приходится перерывать чужие вещи слишком долго. Она перешивает обе туники, меняет форму рукавов, обрезает лишнюю ткань, из нижней части и вовсе оставляет только обтягивающие черные легинсы да пояс, благо туники закрывают ягодицы и бедра, а голенища у её сапог высокие, до самых колен. Когда облачается во всё это, остаётся весьма довольной результатом – швы незаметны, дизайн, конечно же, всё равно слишком далек от того, что она привыкла носить, но ткань весьма приятная наощупь, да и стеснений при движении не ощущается. Она даже делает растяжку, садится на шпагат, тянется, приседает. Швы выдерживают, возможные неровности никуда не впиваются, ей нигде ничего не давит, так что, вернув набор назад и получив очередную радостную трель от Блестяшки, Сатин принимается разглядывать полки. Многие модели шаттлов ей знакомы. По большей степени это истребители или легкие перехватчики, но также есть пара больших линкоров и грузовых кораблей. Они сделаны аккуратно, с явной любовью и внимательностью к мелочам. Сатин даже представляет, как Оби-Ван сидит за столом, скрючившись над очередной моделью, пытаясь приварить какую-то особо мелкую и очень важную деталь, или же, как он разваливается на полу, в окружении множества деталей, как хмурится, ища какую-то определенную… Сатин тоже хмурится. Но уже по другой причине. Как может она так много думать о человеке, которого встретила всего лишь пару часов назад? Которого совершенно не знает, который является джейтии, пусть и весьма симпатичным джейтии. Ей срочно нужно отвлечься, а в окружении его вещей это точно не удастся. – Ну, что, Блестяшка? Готов к приключениям? Дройд радостно гудит ей в ответ.