you know where you are with
17 октября 2025 г., 10:04
Примечания:
radiohead - let down
ставим на репит пока не вырвет.
***
я никогда не боялся умереть, но когда я понял, что мне есть, что терять, страх смерти стал просто ужасающим
ÄRZTLICHE BESCHEINIGUNG
Universitätsspital Zürich Klinik für Onkologie und Hämatologie Rämistrasse 100, 8091 Zürich, Schweiz ⸻ Name: Itzkov, Dmitrij Olegowitsch Geburtsdatum: 04. Februar 1997 Patienten-ID: UZH-ONC-2197-45 Diagnose: Nicht-kleinzelliges Bronchialkarzinom (NSCLC), Stadium IV Metastasierung: pulmonal, ossär, hepatisch Histologie: Adenokarzinom, EGFR-negativ, PD-L1-Expression 60% Aktueller klinischer Status: Der Patient befindet sich unter systemischer Therapie (Kombination aus Immun- und Chemotherapie). Klinischer Verlauf: fortgeschritten, symptomatisch. Prognose: ungünstig. Behandlungsempfehlung: Fortführung der laufenden palliativ-onkologischen Therapie gemäß interdisziplinärem Behandlungsplan. Regelmäßige Kontrolle der Organfunktionen und Schmerzmanagement nach WHO-Stufe III.***
в последние несколько недель я смирился со своей смертью. последняя стадия рака лёгких не поддаётся излечению. я это знал. знал давно, даже до того, как врачи произнесли мне диагноз своим нейтральным, как бетонная стена, голосом, а затем вручили мне справку, как доказательство, что мне все таки не послышалось. знал, что мне, скорее всего, ничего не поможет, не поможет даже самая лучшая клиника швейцарии, в которой я выбрал коротать свое время до кончины. и я всё равно протестовал. как ребёнок, которого держат за руки и тащат к уколу, знал, что всё бесполезно, но продолжал дёргаться. я боролся. сначала за жизнь, потом за смысл, а потом уже просто из упрямства. хотел доказать. себе ли, богу ли, миру ли, что я заслуживаю задержаться на этой земле хотя бы еще на немного. но нескончаемая, тупая, вязкая боль постепенно усмирила меня. научила меня тишине что-ли. медсестры уже меня ненавидели, я видел это в их глазах. они, конечно, ничего не говорили, но в каждом их жесте сквозило раздражение. и их можно было понять. поддерживать лечение, которое не избавляло от мук, кормить холодной, остывшей, бездушной едой лишний рот, который через пару-тройку дней всё равно превратится в труп было бессмысленно и совершенно не возвышенно. их забота обо мне напоминала заботу о букете цветов, купленном наугад у метро: ты подсыпаешь удобрение, наливаешь воду, поворачиваешь вазу к свету, а он всё равно вянет. как и я. с каждым днём чуть суше, чуть тяжелее и ближе к земле. я был странным временным недоразумением между чистыми простынями и пустой койкой, которой суждено появиться после меня. будто клоп. но я сам выбрал этот путь. я решил, что умереть в больничной палате — почётнее, чем дома, в одиночестве, засохнув на диване, будто финик, закатившийся под кухонный стол. здесь хотя бы кто-то войдёт, поправит одеяло, проверит, дышу ли я вообще. несмотря на обслуживание не самого высшего класса, хотя оно вполне должно было быть и повыше в европейском то хосписе, но вынести мёртвое тело из палаты, застелив койку новой простынёй, всё же лучше, чем чтобы тебя нашли в квартире через неделю, когда я начну разлагаться и трупный запах начнёт просачиваться в щели. и всё же спокойно я себя не чувствовал. это место не приближало мою смерть, а еще больше растягивало время до нее. тело будто становилось лёгким, но боль, наоборот, тяжелела с каждым днём. мне всё труднее было держать голову на подушке. и причиной была не слабость, а осознание, что я уже не человек, что меня нельзя назвать даже овощем, ведь даже они после нескольких часов на жаре под солнцем будут свежее и живее меня. медленно, но верно, вокруг меня все стало меняться. началось все с мелочей, настолько тихих, что только внимательный заметил бы. коим я и являлся. капельницы стали приходить все реже, шуршание пакетов с препаратами у кровати почти что стихло. даже врачи порою забывали ко мне заходить, хотя с самого начала знали, что на последней стадии это почти что формальность. всегда их обходы сводились к паре дежурных вопросов на немецком: “ wie fühlen Sie sich?” — и к такому же дежурному: “haltet dich fest.” но даже эти обнадеживающие слова перестали звучать в моем отделении, ведь о существовании моей палаты, кажется, начинали уже забывать; все надеялись что я уже на том свете. я тоже. иногда одна из медсестер, самая младшая, задерживалась на секунду у дверей и смотрела так, будто хотела что-то сказать, но не решалась. я понимал, что никто мне не скажет прямо, но я уже не пациент, и моя карточка для морга была уже в процессе разработки. обезболивающее было моим единственным спасением. таблетки, уколы, растворы, всё с одной целью: чтобы не болело. они не лечили, они только делали мягче то, что происходит внутри. прекратились даже разговоры о терапии. раньше иллюзия борьбы с этим недугом поддерживалась хоть как то, несмотря на последнюю, почти неизлечимую стадию. а теперь… никаких новых анализов, никаких новых прогнозов. только тишина и мягкий шорох шагов. я стал больше спать. мне даже не хотелось, заставлял себя через силу. просто так было легче. сон хоть как то стирал края моей боли, давал времени идти быстрее. иногда мне казалось, что палата растворяется, и я оказываюсь где-то дома, на своём диване, а не под этой серой простынёй. но ,открыв глаза, я снова каждый раз видел лампу, тень капельницы и собственную до прозрачности белую руку. я подумал о сереже. о времени, когда я был здоров. когда я мог писать ему песни, делиться с ним чем то действительно важным, и по тому, когда он в свою очередь делал тоже самое. вспомнил его руки. слишком хорошо, чтобы просто забыть. они всегда были тёплые от какой-то внутренней, человеческой теплоты, будто изнутри них исходил свет. длинные пальцы, немного узловатые, с мозолями на подушечках, ожогами от сигарет. когда он касался меня, пальцы будто читали, как по нотам, каждый мой изгиб, каждую линию и мелкую дрожь. вспомнил запах его парфюма. терпкий, чуть горьковатый, с оттенком сандала и тёплого табака. дорогой, выверенный, как всё, что он делал. в нём было что-то, чего было не купить ни за какие деньги, а именно его собственное тепло. других раздражал его шлейф, количество вылитого флакона на себя каждый раз душило окружающих, подобно газовой атаке. я же был влюблен в этот запах. я всегда говорил ему, что на нём этот аромат звучит иначе, чем на всех остальных. он словно становился частью его кожи, растворялся в его дыхании, в его смехе, в тех моментах, когда он склонялся ко мне ближе и воздух между нами начинал вибрировать. и глаза. эти голубые, почти прозрачные, как будто вымытые дождем, глаза. в них всегда было что-то неустойчивое, а именно оттенок, который менялся в зависимости от света, от настроения, от его дыхания рядом. иногда они были ярко-синие и чистые, как горное озеро, в которое страшно смотреть слишком долго, потому что кажется, будто утонешь. а иногда серые, холодные, как сталь, особенно когда он злился или пытался прятать боль. но даже в этом взгляде таилась его предельная честность, хрупкость и детская наивность, которую мог разглядеть только я. иногда я думаю, что, может, так и правильно. что он не должен видеть меня таким осунувшимся, прозрачным, выжженным изнутри. пускай запомнит меня тем, каким я был, глупо улыбающимся, вечно спорящим, но живым. но всё равно внутри что-то сжимается, когда я понимаю, что он поёт где-то там, а я медленно умираю здесь. не знаю, где он сейчас, но между нами вероятно десятки, сотни километров, сотни песен, и тишина, которая никогда не была такой громкой.***
в один день я проснулся и почувствовал резкий прилив сил. ничего не болело. дышать стало легче, грудная клетка впервые за долгое время не сжималась в тисках, воздух не обжигал изнутри, а ложился мягко, почти ласково. на удивление появились силы встать с кровати, которых последнюю неделю не было от слова совсем. я сел, не веря собственному телу, провёл ладонью по одеялу, по холодному поручню кровати, по коже на руках, и вдруг ощутил себя живым. даже голова не кружилась. даже вены не жгло от лекарств. мир вдруг перестал быть тусклым. сначала я подумал, может, это знак. что всё-таки помогло лечение, или случилось чудо, или организм решил сжалиться надо мной в последний момент. но потом, сопоставив всё это, ужасающая мысль оглушила меня по голове, словно тяжёлая сковородка. это конец. мне осталось совсем немного. нет. кажется, я снова не хочу умирать. хочу остаться здесь на подольше только ради него.«И я пытаюсь приподняться, хочу в глаза ей поглядеть
Взглянуть в глаза и разрыдаться, и никогда не умереть»
ждать надоело. уже все равно, что он далеко. хотелось ему написать. это было бессмысленно, маловероятно, что он сейчас даже заглянет в телефон, скорее всего, стоит где-то под светом софитов, пробует микрофон, смеётся с арчи или молча смотрит на себя в зеркале гримёрки, проверяя, не сбилась ли причёска. я смотрю на телефон. долго пристально, все еще раздумывая, стоит ли тревожить его лишний раз. либо напишу ему сейчас, либо же отдам богу душу и больше никогда не увижу его, даже через экран смартфона.@kai4ngel
серик привет, как дела? как тур?
4:03 p.m.
я дописываю, и сразу откладываю телефон, чтобы не мучать себя мыслями об его ответе. однако, на мое удивление, он последовал почти сразу, секунд так через 10 после того, как мое сообщение было доставлено. я даже не успеваю среагировать. @9mice привет, малыш. все отлично, через пару часов в париже концерт даю, пока что с туром все гладко 4:03 p.m. @9mice чего не пишешь? все хорошо? 4:04 p.m.@kai4ngel
да не хочу от тура отвлекать тебя просто
4:04 p.m.
@9mice ой бляять не неси хуйни. 4:04 p.m @9mice пиши когда хочешь, я хоть концерт остановлю, чтобы тебе ответить, ты же знаешь. 4:04 p.m от этих слов стало безумно больно вдвойне. я мог писать ему когда угодно, но я просто не мог этого сделать @9mice я конечно тоже даун, мог бы и тебе почаще писать, тоже просто переживал, вдруг тебе настолько хуево, что в тг не сможешь зайти, или в вашем отделении вообще телефоны нельзя 4:05 p.m. @9mice два придурка мы короче 4:05 p.m. @9mice ты как сам кстати, ангел? 4:05 p.m.@kai4ngel:
мне сегодня лучше вроде
4:05 p.m.
@9mice: ооо, это отлично же, нет? 4:05 p.m.@kai4ngel:
не знаю. врачи говорят что состояние только хуже
4:05 p.m.
@kai4ngel:
вернее блять они ничего мне не говорят, я сам это уже и без них понял
4:05 p.m.
@kai4ngel:
хуй знает, я могу кони сдвинуть уже сегодня ночью, если не прямо сейчас
4:06 p.m.
@kai4ngel:
я скучаю пиздец, серь
я умру даже не увидев тебя
4:06 p.m.
Прочитано
сообщение осталось без ответа. мне не было обидно, может сережу позвали на саундчек или же кто то отвлек, ведь тур та еще нервотрепка, зная по нашему с ним опыту. спать снова не хотелось, но я вновь, почти автоматом, завернулся калачиком и накрылся тонкой простынкой. просто хотелось, чтобы время до моего конца шло чуть быстрее. так я и пролежал до ночи, не провалившись в сон ни на мгновение. за сегодня ко мне на обход ни зашел никто. ни главврач, со своим неизменно сочувственным взглядом, ни сестры с обедом, даже техничка не зашла подмести мне пол, будто стирая остатки живого на нем. настолько они перестали верить в меня. лежать с закрытыми глазами и не спать довольно странный опыт. ощущалось будто репетиция перед смертью. наверное, всё будет именно так. неподвижность, тишина, внутренний покой и пустота перед глазами. она неимоверно пугала, хотелось верить, что после смерти следует ад, рай, перерождение, да все что угодно кроме вечной темноты. но, если быть откровенно честным, это меня и ждет. к чему я и готовился. часы тянулись неимоверно долго, но к счастью, снаружи, наконец стемнело. может быть так уже получится заснуть или же судьба сжалится надо мной и даст наконец то обратиться в ангела. и вдруг — резкий, глухой звук. два отчетливых стука в окно. я вздрогнул всем телом, вцепился в простыню, прислушался. быть может мне показалось или же синица, предвестник смерти, решила прийти по мою душу. настойчивый стук повторился вновь. кто-то явно звал меня обратно, вытаскивая из той тишины, к которой я уже начал привыкать. я медленно поворачиваю голову к окну, на секунду решаю, что схожу с ума. за стеклом, в блеклом свете уличного фонаря, стоит силуэт. бомбер, капюшон, растрёпанные волосы, запотевшее стекло, на котором проступил след от ладони. сережа. взъерошенный, запыхавшийся, будто бежал всю дорогу, сережа. лик бледный, губы обветренные, глаза горящие, живые, обеспокоенные. он машет рукой и снова стучит, уже чуть громче, и я, не осознавая как, уже сижу на краю кровати, босыми пальцами касаясь холодного пола. ноги сами несут меня к окну, единственному источнику света среди темной ночи. створка окна с трудом поддается, ветер врывается внутрь, принося запах дождя, улицы и его парфюма. — ты по мою душу пришел? я точно не умер? — дрожащим голосом выдыхаю я, не веря, что это не сон. ветер шевелит занавески, холод просачивается мне сквозь ткань сорочки, жалит кожу, пробирает до костей. вместо ответа сережа наклоняется ко мне. губы касаются губ сквозь поток холодного воздуха, через оконную раму, будто бы между двумя мирами, живым и увядающим. поцелуй выходит неловким, с привкусом дождя и металла, со стуком зубов и коротким всхлипом, который вырвался у меня сам собой, то ли от холода, то ли от тяжести осознания, что он наконец передо мной, но в любом случае, самым желанным. он отстраняется, проводит пальцем по моей щеке и выдыхает, уткнувшись лбом в мой: — теперь как думаешь, живой? — его придурковатая ухмылка заражает меня, и я в свою очередь расплываюсь в ней в ответ. — живой живой, — отвечаю, будто сам не веря в то, что произношу это. сережины джинсы по колено мокрые, куртка нараспашку, дыхание клубится паром. волосы чуть растрепались, щеки пылают от холода, и всё это вместе делает его живым. настолько живым, что мне больно на это смотреть. — но…подожди, а как? ты сразу с концерта ко мне? ты как умудрился успеть? — блять, ебал я этот концерт, когда ты здесь умираешь. я восемь часов на ламбе по трассе гнал, всё нахуй отменил, чтобы к тебе приехать, увидеть, хоть насколько нибудь, — в его голосе звучит столько усталости и нервного смеха, что я не знаю, смеяться мне или плакать. — надеюсь, от меня орги не откажутся из-за такого. он говорит это с какой-то мальчишеской беззаботностью, но я чувствую под ней дрожь. не от холода. он боится. так же, как я. — мог бы и перенести, а не отменять с концами, люди все таки деньги заплатили, — я по привычке начинаю отчитывать возлюбенного, как будто всё ещё могу на него влиять, как раньше. он смотрит на меня и усмехается уголком губ. — а лучше было бы, если бы ты тут без меня засох? ты прости меня конечно, но сколько у меня еще этих придурков будет, а ты у меня один. захотят — в другой город билет купят, не умрут. он прерывается, думает, стоит ли говорить это. — а вот ты вполне можешь. слова вновь ударяют, гулом проносятся в моих ушах, грудь будто сжимают изнутри. и всё же где-то глубоко под этой болью шевелится щемящее, почти детское тепло. от осознания, что он всё ещё вот так может. все отменить ради меня. — залезешь уже, может?, — тихо говорю, глядя, как он всё ещё, скрючившись, стоит в окне, не решаясь войти. он забирается через подоконник неуклюже, цепляясь за край. комнату тут же наполняет острый холод, но вместе с ним приходит и жизнь. воздух становится другим, будто внутри палаты открыли форточку в прошлое. он ставит ноги на пол, встряхивается от дождя, словно щенок после прогулки, пальцы красные, он пытается согреть их дыханием. я машинально тянусь, беру его ладони в свои. ледяные. — замерз? — спрашиваю я, пытаясь заглянуть ему в глаза. он, почему-то, прячет взгляд. он выдергивает свои руки из моих, чуть отходя от меня. не агрессивно, скорее стыдливо. — да все норм. он все отворачивался, думая, что я забуду и не посмотрю на него. но вот, свет от фонаря наконец подсветил краешек его лица на долю секунды, в которую я успел разглядеть именно тот взгляд, который я ненавидел ловить на себе. это были все те же голубые, с проблесками серого, цвета моря перед бурей, глаза, однако с ужасающе расширенными зрачками, почти перекрывавшими мною обожаемую радужку. лишний раз я старался в такие моменты в них не смотреть, хотя, признаться, всегда очень хотелось. но я осознавал, что опять разочаруюсь, закачу скандал, может, даже поссорюсь и подерусь с ним, а потом вновь пожалею, ведь пойму, как сильно…люблю его. хоть и сейчас, его промышления подобным продолжались, обиды я давно не держал. какая разница, торчит он до сих пор или просто балуется, если я все равно умру раньше него. он переводит тему: — жесть, вроде лучшая больница цюриха, а палату дали самую уебищную. с таким успехом можно было и дома остаться, и то лучше. я молчу. он думает, что привилегий в протекании болезни дома гораздо больше, чем здесь, но не знает, что все остальные пункты меркнут по сравнению с одним. его присутствием. если бы я был дома, скорее всего, живым он меня бы уже не застал. поняв, что продолжения разговора не будет, он садится рядом, прямо на мою кровать, и весь холод улицы медленно перетекает в мои простыни. его плечо касается моего, дыхание слегка сбивается. из кармана вылетают зажигалка и пачка камелов, тех самых, на которые он меня подсадил. ублюдок. достает одну, поджигает конец, затягивается. я, понимая, что мне это уже ни лучше, ни хуже не сделает, отбираю у него сигарету и делаю затяжку. тот одаривает меня непонимающим взглядом, забирая у меня косяк обратно. хотя я более чем уверен, если бы он болел раком, его бы и это не остановило, и он бы прятал за тумбочкой снюс вместе с пачкой сигарет. я поясняю ему: — я все равно умру. он закатывает глаза. снова затягивается. — прекрати. я не хочу этого слышать. возможно, я действительно борщу с этим. давлю на жалость, заставляю думать, что я обречен, мне нельзя помочь. при этом делаю вид, что мне абсолютно все равно, еще и нагло вру об этом самому себе. нет, я никогда не хотел умирать, и даже смерть свою до сих пор не принял. это все самообман. я виновато кладу голову ему на плечо. он молчит, докуривает, а я кончиком пальца вожу по ткани его джинсов, вычерчивая невидимые линии. я оглядываю его с ног до головы, ловлю каждую деталь: изгиб его губ, когда он затягивается, напряжённость челюсти, лунный свет из окна, падающий на его лицо, и вырезающий из полумрака скулы, губы и ресницы. безумно красив. его красота, не в привычном, показном смысле, а в каком-то опасном, болезненном, меня возбуждает. я все еще смотрю на него. не могу оторваться. все во мне будто дрожит от осознания, что это, возможно, последний раз, когда я вижу его вот так, совсем близко. но он не поворачивает голову ко мне, будто нарочно. затягивается сигаретой, медленно, дым выходит из его рта неравномерными клубами. будучи осведомленным о способностях его переферического зрениям, я знаю, что он заметил мой взгляд, но он будто дразнит меня. и я хочу подразнить его в ответ. моя голова с плеча поднимается, чуть выше, к шее. мое почти безжизненное дыхание обжигает его тонкую, насквозь облитую духами, кожу. рука, рисующая узоры на коленке, скользит вверх, к ремню, пальцы надавливают чуть сильнее, но также аккуратно. он не двигается, но я чувствую, как всё его тело напрягается под моим дыханием, будто каждая мышца откликается на движение моих пальцев. его плечи приподнимаются едва заметно, дыхание становится короче и глубже. он глухо выдыхает, роняет окурок на пол, и его рука наконец касается моей. наконец, он одаривает меня своим взглядом, повернув голову на три четверти, но не предпринимает никаких действий далее. будто дает мне возможность действовать самому. и я пользуюсь ей. я притягиваю его, обволакивая его губы своими почти полностью. он отвечает не сразу, будто внутри себя борется, стоит ли позволить этому случиться. но потом сдается. его губы теплеют, становятся мягче, послушнее. вкус табака смешивается с чем-то родным, узнаваемым, тем, чего я боялся забыть. я чувствую, как он чуть подается вперед, навстречу. я провожу рукой по его шее, к ключице, чувствую горячую, влажную кожу от моего дыхания, будто пульсирующую под пальцами. я ощущаю как сережа тает под ними, но всё еще держит себя в руках, не позволяя мне увидеть, насколько сильно он дрожит. его пальцы на моей спине двигаются неуверенно, но решительно, скользят вверх, цепляя ткань ночнушки, будто ища, за что зацепиться в реальности. от нехватки дыхания я сжимаю его джинсы чуть сильнее, и его словно взрывает. он поваливает меня на кровать, одним резким движением одергивая мою руку своей же холодной и тяжелой и прижимая ее к матрасу. он не даёт мне права на движение, не оставляет выбора, только молчаливое, властное принятие. теперь ведёт он. губа прикусывается сама собой, сдерживая глухой стон, уже готовый разлететься по палате. его мокрые губы на моей шее были похожи на горячий, влажный хаос, блуждающий от одной татуировки к другой и назад. они оставляют пока еще бледно-розовые следы, на которых завтра будут красоваться засосы. от его буйства и жара у меня начинает кружится голова, я чувствую, будто вновь начинаю заболевать. но уже не онкологией, а сережей. интересно, если я буду жив, как утром отреагирует главврач на эти багровые синяки странного происхождения? в состоянии опьяняющей эйфории я все еще пытаюсь залезть к нему в штаны, но он снова одергивает мою руку, мягко, но твердо отводя ее в сторону. он больше не дает мне никакой власти. пробраться к моему телу и раздеть меня ему было легко, ведь кроме больничной сорочки и хлопковых боксеров на мне ничего не было. его рука тут же залезает ко мне под одежду, обжигая кожу ладонью, второй же путаясь в моих осветленных, ломких волосах, от которых почти ничего не осталось. мой вставший член, будто почувствовав присутствие согретой ладони, почти что взрезается в нее. она послушно обхватывает его и рваными непостоянными движениями начинает водить по нему вверх-вниз, от чего я тихонько мычу ему в губы, параллельно цепляясь ему за спину, со всех сил, что у меня остались. — чего пищишь-то там? — боромочет его басистый голос рядом с ухом. — знаешь, какие стены здесь картонные, — выдыхаю я, пытаясь сохранить остатки рассудка. — Услышат. — мне похуй, услышат ли другие. я хочу услышать тебя сейчас. вдруг это последние твои стоны, которые я вообще застану. от этого прямого, грубого требования по спине бегут боязливые и одновременно жаждущие мурашки. он наклоняется ниже, его губы снова находят мою кожу, но теперь его поцелуи стали жестче, требовательнее, оставляя обещание синяков не только на шее, но и на ключице. я опрокидываю голову назад, упираясь затылком в прохладную стену, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте. рука под сорочкой скользит вверх, к груди, проводит по ребрам, пересчитывая каждое, затем опять возвращается назад, и я снова издаю стон, на этот раз громче и протяжнее. — вот так лучше, — одобрительно шепчет мне прямо в кожу. от неспешности в каждом его действии хотелось выть. его большой палец находит самую чувствительную точку на члене, аккуратно водя по ней и массируя, и я снова вздрагиваю, впиваясь ему в плечо. воздух сгущается, становится сладким и тяжелым, хотя вроде бы, пару минут назад, холод в этой палате сочился со всех дырок. сейчас же дышать почти невозможно. я так давно его не ощущал. так давно, что было чувство, словно я вновь оказался в том далеком дне, когда сережа впервые мне подрочил. на мое удивление, это было мастерски и искусно, хотя еще бы, чего он только не творил в Барселоне, пока учился в универе. однако совсем слегка накрывала грусть от уже порою раздражающего осознания, что это последний раз. ощущавшийся с той же остротой и новизной, что и первый. горькая и совершенная ирония судьбы. его ладонь, помнившая меня пару лет назад, сейчас выжимала из меня последнее. прощальный сок из почти что высохшего стебля. я закрыл глаза, позволив двум реальностям наложиться друг на друга: тогдашний восторг и нынешняя горечь, смешавшиеся в одном и том же неповторимом ритме его руки. мое тело выгибается, будто по нему пропустили разряд. я кончаю ему в руку, пачкая край его рукава и откидываю голову на холодную стену, тяжело дыша. спазмы, болезненные и бесконечно сладкие, выкручивают меня, выжимая последние остатки сил. он убирает руку, и по коже пробегает холодок. я безвольно обмякаю, сползая вниз по постели. он медленно отстраняется, от меня, ложась неподалеку на том же уровне, будто боится нарушить тонкое равновесие. он тянется ко мне, но замирает. я не успеваю скрыть слабый, тихий всхлип, как у ребёнка. слёзы катятся сами, будто тело решило плакать за меня, без моего разрешения. — ты чего, ангел? не понравилось? я качаю головой. слова застревают, но всё же выдавливаю из себя: — все хорошо. просто страшно. не хочу умирать. прости, что опять об этом говорю. ответа нет. он тихо выдыхает и тянется ко мне. его рука находит мою, потом скользит к плечу и обнимает. он притягивает меня ближе, прижимает так крепко, что я почти перестаю дышать, но не сопротивляюсь. слышу, как глухо и тяжело бьётся его сердце, где-то у самого уха. знаю, что мне нужно это давление и тепло, знаю что ему нужно быть еще ближе ко мне, чтобы запомнить возможный последний миг. — ты разве не переживаешь? - тихо и пришибленно спрашиваю я. — переживаю. пиздец переживаю, дим, что потеряю тебя. главное ты за меня не переживай. это вообще не твоя забота. я не боюсь смерти. даже своей. меня возмутили эти слова. даже если это была и ложь, сказанная ради меня, слышать это было невыносимо. как я должен забить на него? что может быть хуже чем осознание одиночества твоей родственной души, которая останется без тебя в этом жестоком и несправделивом мире? да и на небесах несильно весело будет без него. я отворачиваюсь к стене. капля слезы скатывается по щеке, застревает на подушке. — ты не должен так говорить. — если захочешь, я перенесу весь оставшийся тур, чтобы побыть с тобой еще немного. поверь мне. мне вообще похуй, сколько будет стоить это «еще». что бы эти загадочные слова не значили, мне стало спокойнее. я больше не хотел думать, что будет дальше, от этого мне становилось хуже. все чего мне хотелось сейчас — уткнуться носом в мягкую сережину шею, сплести наши руки в замок и заснуть самым крепким сном, чтобы его никто никогда не потревожил. но сережа опередил меня, приподнявшись на локтях и копаясь у себя в карманах. я уже почти закрыл глаза и не хотел разглядывать каждое движение, но по звукам понимал: в его руках шумел блистер, откуда по очереди вылетали таблетки. первая. вторая. третья. четвертая, пятая. кажется, их там был не один десяток. дело пахло жареным. — ты чего делаешь? - мягко спросил я, не открывая глаз. ответ последовал не сразу. затянутая трехсекундная тишина слега напрягла меня, будто тот придумывает ответ. — снотворное. плохо засыпается. — а так много зачем? — я зачем то продолжал этот диалог, заведомо зная, что он соврет мне во второй раз. следующий вопрос последовал из интереса, насколько ложь может зайти далеко. — столько врач прописал. снова соврал. не буду об этом думать. лучше прижмусь к нему покрепче.***
С П Р А В К А О С М Е Р Т И №3500 Ицков Дмитрий Олегович фамилия, имя, отчество 4 февраля 1997 г. дата рождения умер(ла): 15 ноября 2025 г. дата смерти о чем составлена акта о смерти № 3500 от 17 ноября 2025 г. Причина смерти a) тромбоэмболия легочной артерии б) раковая эмболия Место смерти: г. Цюрих, Швейцария Место государственной регистрации: Посольство Российской Федерации в Швейцарской Конфедерации наименование консульского учреждения***
С П Р А В К А О С М Е Р Т И №3501 Дмитриев Сергей Игоревич фамилия, имя, отчество 27 августа 2000 г. дата рождения умер(ла): 15 ноября 2025 г. дата смерти о чем составлена акта о смерти № 3500 от 17 ноября 2025 г. Причина смерти a) интоксикация в результате передозировки наркотическими веществами Место смерти: г. Цюрих, Швейцария Место государственной регистрации: Посольство Российской Федерации в Швейцарской Конфедерации наименование консульского учреждения.
