Powerplay

Тихий вздох срывается с моих губ. Разгоряченная кожа покрывается мурашками и испариной от соприкосновения с прохладным воздухом. Ремни впиваются в кожу запястий и лодыжек. Я выгибаюсь. Теперь уже не сдержав стон. Я протяжно и хрипло стону, и этот звук почти заглушает скрип ограничителей, которые удерживают меня голой и распятой на кровати, как изысканное подношение. Как жертву моему личному божеству. Я часто думаю, почему подчиняюсь ему. Почему, глядя на него, не могу ни спорить с ним, ни уйти. Может, потому что он единственный, кто не боится быть собой. В мире, где все прячут свою слабость, он ее презирает. Он не обещает мне спасения, не лжет, что будет легко. Он просто говорит, как есть. И, наверное, в этом есть какая-то неприкрытая суровая правда, от которой невозможно отвести взгляд. Владимир Макаров — человек, в котором порядок и хаос переплетены так тесно, что невозможно понять, где одно заканчивается, а другое начинается. Он разрушает все вокруг себя, но делает это с такой уверенностью, будто творит что-то красивое. И, может быть, я подчиняюсь не ему, а этой уверенности, тому ощущению, что кто-то способен удерживать мой мир целым, когда я сама не могу. Мое подчинение — это не смирение и безропотность. Это способ перестать нести ответственность за свою жизнь. Когда на тебя давит его голос, взгляд, решения, ты чувствуешь не страх, а освобождение. Ты перестаешь выбирать, перестаешь ошибаться, просто существуешь в заботе и безопасности. Это не слабость — это желание покоя внутри себя. И, может быть, это и есть настоящая зависимость. Не от власти, а от ясности, которую дает другой человек. От его силы, от его тьмы, от его веры в то, что контроль может спасти нас обоих. Поэтому я лежу распятая на кровати с завязанными глазами и с вибратором в промежности, не пытаясь сопротивляться. Мне не стыдно. Я не чувствую неловкости, страха или дискомфорта. На самом деле, мне это даже нравится. Отдавать ему свое тело вот так. — Вла-а... — попытки произнести что-либо членораздельное испаряются тут же, прерванные щелчком пульта. Он не отвечает на мои жалкие блеяния, просто добавляет скорости на вибраторе, и я скулю, как животное, покоряющееся инстинктам, пока мое тело пронзают искры удовольствия. Я не кончаю. Я не могу, пока он мне не позволит. И это сводит меня с ума. — Пож... жа... Влад-ди... Пожа... ааамм... Мои и так торчащие каменными пиками соски напрягаются еще сильнее. Между ног на простыни из влагалища натекла уже приличная лужица. Я чувствую это ягодицами, они липнут к холодному шелку подо мной. Такой же шелк закрывает мои глаза. Я ничего не вижу, повязка затянута надежно, не давая даже лучику света пробиться сквозь ткань. Мне не разрешено его видеть. Наслаждаться видом его совершенно идеального разукрашенного татуировками тела — это особая награда. И ее нужно заслужить. Если я буду послушной девочкой, он может быть мне позволит. Поэтому я очень послушная. Я принимаю все, что он мне дает. Я хныкаю от накатывающего волнами возбуждения, которое скручивает мое тело, но не жалуюсь. Я не требую дать мне кончить, не приказываю развязать. У нас нет стоп-слова, потому что я готова терпеть все, что он со мной сделает, даже если это будет ужасно мучительно. Я слышу сквозь пелену похоти, которая туманит мой мозг, его шаги вокруг. Звяканье графина, плеск жидкости. Его размеренные глотки, когда он пьет. Алкоголь — его обычный способ расслабиться. И еще сигареты. Я чувствую терпкую горечь дыма в воздухе, когда он затягивается, и мои ноздри раздуваются в отчаянной попытке втянуть как можно больше этого запаха, будто он может еще крепче привязать меня к нему. — Красивая... — его голос хриплый и бархатный. У меня коротят мозги, когда я его слушаю. Мой личный сорт АСМР, который обеспечивает меня сладкими спазмами внизу живота постоянно. Особенно, когда он говорит на русском, как сейчас. — Маленькое красивое совершенство. И вся моя... Лия... — Ммм... — мое имя на его языке доводит меня до крайности. Мой позвоночник выгибается в дуге, и я стискиваю бедра вместе, насколько это позволяют ремни, в попытке еще больше прочувствовать эту сводящую с ума вибрацию внутри меня. — Влааад... Я называю его так. Коротко. Полное его имя сложновато для моего языка, когда я пытаюсь произнести его правильно, выходит что-то вроде Владьимьиир, и это всегда смешит его. Так что я не рискую, иду по легкому пути. Думаю, если бы попробовала назвать так, как у них принято, Вовой или Володей, вышло бы еще более нелепо, а я не хочу выглядеть смешной в глазах своего божества. — Чшшш... — его палец касается моих губ, прерывая мое скуление. — Непослушная малышка. И что я говорил о покорности, а? Нельзя пытаться сбросить напряжение вот так... Сводя вместе свои идеальные длинные ноги... Его ладони сжимают мои бедра и снова разводят их в стороны. Низ живота пронзает вспышкой желания, когда он добавляет вибрацию на максимум. Я задыхаюсь и хватаю воздух открытым ртом. Кажется, все тело гудит в такт этому медленно сводящему меня с ума ритму, который задает кусочек гладкого силикона внутри моего влагалища. А мысли, наоборот, скачут испуганными мошками от паники. Черт, плохо... Я не должна его не слушаться... От этого я и сама по себе страдаю, потому что смысл моей жизни — делать так, как хочет он... Дарить ему удовольствие моим подчинением. И я пытаюсь, изо всех сил пытаюсь не делать так больше, не сводить ноги без его разрешения. Я раскаиваюсь, правда. Но то, что он наконец коснулся меня, компенсирует все неприятные чувства. Потому что его пальцы на мне — это мой главный фетиш и соблазн. Я слегка дрожу, когда он не убирает их от моего тела. Ведет кончиками вверх, по внутренней стороне моих бедер, покрытых капельками вязкой слизи, которую исторгает мое возбужденное влагалище в невообразимых количествах. Задерживается на животе, слегка надавливает и хмыкает, когда чувствует вибрацию игрушки внутри меня сквозь мышцы брюшной полости и кожу. — Как... захватывающе... — говорит, поглаживая ладонью мой пупок. И пальцы на моих ногах поджимаются от этого ощущения. Его горячие руки на моей покрытой испариной коже, как самая сладкая желанная пытка. — Интересно, это добавило бы мне ощущений, если бы я трахнул тебя в зад, пока твоя киска все еще заткнута вибратором? М, Лия? Думаю моему члену бы это понравилось... — Да. Да, пожалуйста... — я задыхаюсь от одной только мысли об этом. Я хочу его член в себе. Нет, я жажду его. Алчной, голодной потребностью. Я жду его, как свою заслуженную награду за послушание, в любой дырке своего тела, куда бы он ни пожелал его вставить. Мои ладони сводит судорогой, когда я сжимаю их еще сильнее на кожаных ремнях, которыми связана, в жалкой попытке удержаться в реальности. И мне кажется, что я сейчас просто захлебнусь слюной и потеряю сознание при одной только мысли о том, что он трахнет меня анально. — Пожалуйста, сделай это... Пожалуйста... — Какая грязная маленькая штучка, — усмехается довольно Макаров. Его пальцы покидают мой живот и скользят выше, по ребрам, оставляя за собой дорожки огня на коже. — Так нуждаешься в моем члене, да? Я бы подумал, что ты просто нимфоманка, Лия, если бы не знал, какая ты чопорно-правильная за стенами моего особняка. — Только ты... — я шепчу, давясь словами. Мысль о том, что он может подумать, будто я могу хотеть какого-то другого мужчину, приводит меня в ужас. Макаров — это центр моей вселенной. Никто другой не смеет меня касаться вот так. — Никогда другой... Только ты, Влад... — Хорошая девочка, — Владимир хмыкает, сжимая пальцы на моей груди. Не касается самой чувствительной точки — сосков, просто обводит их по кругу большими пальцами по ареолам. Но мне и этого достаточно, чтобы почти кончить. И мое тело дергается, будто в припадке, а из горла вырывается полу стон, полу всхлип, когда он добавляет еще раз на русском. — Хорошая девочка, Лия... Моя... Я слышу, как звякает его ремень и шуршит одежда, когда Макаров раздевается. Ремень он не бросает на пол, слегка приподнимает мою голову и затягивает кожаную полоску у меня на шее, пропускает конец в пряжку и наматывает его на свою руку. Тянет чуть сильнее, мягкая импровизированная удавка сжимается на моем горле, я еще могу дышать, он не сдавливает слишком сильно. Только понимаю, что теперь и этот процесс полностью контролирует он. Он решает, когда дать мне вдохнуть воздуха, он решает, когда перекрыть мне доступ к кислороду полностью. Дрожь проходится по моему позвоночнику от ощущения того, что я теперь целиком подчинена ему. Эта дрожь электрическими импульсами оседает в каждой клеточке моего тела, и я сама становлюсь оголенным нервом, заряженными током проводами под напряжением. Из меня вырывается шумный выдох, и Владимир тихо фыркает, придавливая меня к кровати собой. — Не бойся, моя Лия... Больно будет совсем немного. А потом будет хорошо. Так чертовски хорошо... — говорит он хрипло, устраиваясь между моих ног. Вес его тела давит на меня и погружает в эйфорию. Мои глаза закатываются под повязкой просто от того, что я чувствую, как он обхватывает свой член ладонью и проводит им вверх-вниз по моей промежности между складок, собирая влагу. Головка толкается в мой анус, давит настойчиво, проникает внутрь. Я тяжело и рвано дышу, пока мои мышцы там растягиваются, чтобы вместить его толщину и длину. Он горячий и твердый, он наполняет меня дюйм за дюймом, пока не умещается в моей заднице полностью, а потом медленно скользит назад, и я ощущаю, как тянутся вслед за ним стенки сфинктера, не желая его отпускать, не тогда, когда он наконец-то угнездился во мне так основательно. Первый толчок плавный и неглубокий. Но все внутри меня скручивается от удовольствия. Я слышу, как Макаров тихо шипит от наслаждения, продолжающий работать вибратор, похоже и правда добавляет ему восприятия. Он опускается ниже, проводит носом по моей щеке и по скуле. Трется об меня, как зверь, завладевающий своей парой. Его свободная ладонь сжимает мою грудь в такт его толчкам в мою задницу. Он вставляет в меня член и тут же сжимает мягкое полушарие. Потом вытаскивает его, а пальцы в это время проходятся по соскам. Я на пределе, я чувствую, как во мне нарастает напряжение, низ живота подрагивает в резкой болезненной пульсации. От точки, где я насажена на его член волнами расходится удовольствие по всему остальному телу. Толчок, и еще один. Я жалко скулю и сжимаюсь от подступающего оргазма. И тут же ремень на моей шее стягивается сильнее, полностью перекрывая мне возможность дышать. — Ну нет, нет, нет, моя хорошая, — шепчет Макаров хрипло, продолжая вбиваться в мой зад. Ладонь сжимает мою грудь грубо, до синяков и жжения, оставляя красные следы на нежной коже. — Не смей кончать, Лия, пока я тебе не разрешу. Поняла? Я киваю. Я не могу говорить с передавленным горлом. Оргазм отступает, оставляя после себя тупое ноющее онемение и покалывание в промежности. Мое тело, как натянутая струна, от удушения мои глаза практически вылезают из орбит, а гортань отчаянно спазмирует в попытке хоть немного втянуть такого необходимого воздуха. Его член внутри меня теперь ощущается особенно остро, как раскаленный нож, играющий на инструментах моих ощущений. И он долбит меня уже не сдерживаясь. Так грубо, что если бы я могла, я бы просто завизжала, как свинья, от этого. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. Я слышу сквозь шум крови в ушах, как его кожа бьется о мою собственную. Его живот трется о мой, потные тела прилипают друг к другу, хлюпают, чавкают, исполняют мелодию похоти, наполняя тишину комнаты греховными звуками животного траха. Я не кончаю, потому что он не дает мне разрешения, просто насаживает меня на свой член, и в какой-то момент я полностью растворяюсь, становясь всего лишь дыркой для его удовольствия. Почти теряю сознание от удушения. Макаров натягивает ремень сильнее, жестче, я не знаю, сколько времени уже прошло и сколько еще я смогу выдержать без воздуха, но если бы я умерла в этот момент, я бы точно умерла счастливой. А потом его ствол напрягается во мне еще больше. Владимир отпускает мою грудь и просовывает руку между нашими разгоряченными телами. Пальцы сдавливают мой клитор, он ударяет его ладонью жестко, раз, другой. Толчки в мой зад становятся почти неистовыми. И он рычит хрипло мне на ухо, захватывая зубами мочку: — Кончай, Лия. Сейчас. Мне достаточно этого позволения. Одно его слово, и я распадаюсь на атомы. Мои мышцы становятся застывшими окаменениями, сведенными спазмами удовольствия, по которым гуляют молнии. Оргазм захлестывает меня, такой мощный, что я выпадаю из реальности. И такой продолжительный, что я успеваю умереть наверное раз сто и родиться заново за то время, пока мое тело дрожит и дергается от непрекращающихся волн кайфа. Мое влагалище сокращается так сильно, что буквально выталкивает из себя вибратор, он падает где-то под нами на простыни, но мне все равно. Потому что Макаров тоже кончает, его член пульсирует во мне, накачивая мою задницу его спермой, и я принимаю все до последней капли, как и положено послушной девочке. На этом сосредоточены все остатки моего ускользающего внимания. И только после этого он ослабляет ремень на моей шее и позволяет мне наконец-то вдохнуть. Кислород наполняет мои измученные легкие, а меня наполняет такая эйфория, что я даже не реагирую на легкий поцелуй и похвалу. — Умница моя, Лия, — шепчет Макаров, прижимая губы к уголку моих губ. — Такая послушная, хорошая девочка для меня. Сейчас мы это все хорошенько устроим и поедем по магазинам покупать моей девочке подарки... Он целует меня последний раз в плечо, а затем встает с кровати, и я слышу, как он отодвигает ящик стола, перебирая что-то в нем. Потом наклоняется надо мной обратно, чувствую его теплое дыхание на моей промежности, ануса касается холод металла. Макаров надавливает чуть сильнее, и пробка легко проскальзывает внутрь, чтобы надежно удерживать его сперму во мне. — Вот так... Так красиво, — удовлетворенно мурлычет Владимир, поглаживая мои бедра и рассматривая кончик пробки с блестящим камушком, торчащий из моего зада. — Все хорошо запечатано. Мне понравится смотреть на то, как ты будешь гулять по торговому центру, все еще полная моей спермы. И я точно знаю, что это понравится и мне. Потому что это делает меня его. Его собственностью. Его одержимостью. Его хорошей девочкой. Ради этого я готова сколько угодно играть в подчинение. И это не про зависимость, это про доверие. Про то, что иногда просто спокойнее, когда рядом есть кто-то, кто знает, что делать. Про то, что иногда хочется перестать бороться и просто верить, что кто-то удержит тебя, если ты упадешь. Потому что контроль — это не абсолютная власть. Это форма доминирования, унаследованная от древних стадных структур. Вожак контролирует, потому что это гарантирует выживание группы. Те, кто подчиняются, делают это не из слабости, а из глубинного кода выживания, следовать за сильным значит остаться в живых. Даже сегодня этот механизм встроен в нашу лимбическую систему, власть и подчинение активируют те же зоны мозга, что и удовольствие и безопасность. Мы ищем контроля, потому что не выносим неопределенности. Потому что когда человек контролирует других или ситуацию, он создает иллюзию стабильности, будто мир можно удержать в руках, если достаточно сильно сжать кулак. Подчинение же просто обратная сторона этого инстинкта, добровольный отказ от ответственности, желание найти безопасность в чужой воле, сбросить с себя тяжесть выбора. Может, в этом и есть мое подчинение. Не слом, не страх, а покой. Ведь в конечном счете, все сводится не к тому, кто главный, а к тому, кто позволяет тебе быть настоящим. И иногда контролировать, значит защищать. А иногда подчиняться, значит любить.