Естественность

      Время бежит, время течёт, время летит. И только он остаётся неизменным. Целует правителей, доказывая, что те не всесильны, касается губ безвременно уходящих больных и посылает своих ангелов на поля битв и революций. Войны проходят, империи рушатся, меняя мир, новые лекарства помогают выбираться из самых страшных болезней, но работы меньше у него не становится. Люди живут и умирают в любом веке, конечны они и все их страдания и стремления, и только он — вечен.       На детской площадке в одном из дворов Вены его, конечно, не ждут, да и делать ему здесь в двадцать первом веке уже нечего. Он оказывается тут случайно — только чтобы проводить взглядом уезжающую «Скорую», только что констатировавшую очередную смерть.       Старушка девяносто девяти лет, за жизнь повидавшая многое и встретившая его без страха и только с совсем лёгкой грустью. Чуть-чуть не дотянула до сотни — люди, наверное, будут сожалеть о недостигнутом красивом числе. Он не сожалеет. Любое число красивое, если оно естественно.       — Гизела, Рудольф, нам пора! Мы не хотим опоздать на концерт Софи.       Знакомый голос звонко прорезается сквозь раздумья впервые за полтора столетия. Он оборачивается — и как раз вовремя, чтобы увидеть, как к Элизабет подбегают двое: девочка постарше и мальчик. Дети что-то радостно щебечут, мать кивает согласно, время от времени участливо вставляя восторженные «Ого!» и «Не может быть!», и этой шумной процессией они идут к припаркованной неподалёку машине. Он, почти не раздумывая, идёт следом — из чистого любопытства.       Не так часто он узнаёт голоса спустя время. Не так часто души настолько похожи на свои прошлые воплощения.       Элизабет открывает заднюю дверь, и дети залезают внутрь. Она подаётся вперёд следом, чтобы помочь разобраться с ремнями, и какое-то время видно только её спину. Он не сдерживается и протягивает руку, как когда-то в прошлом касаясь собранных в высокий хвост кудрявых волос.       Элизабет дёргается и оборачивается. Их глаза встречаются — вот только она своими невероятными глубокими смотрит куда-то сквозь него, в полной растерянности и непонимании. В них искрится жизнь и нет даже мыслей о смерти — и такими глазами она, конечно, его не увидит.       Она совсем не изменилась, и всё же она — другая. С мелкими морщинками вокруг глаз от частого смеха и улыбок, для которых теперь поводов куда больше, с округлыми румяными щеками, лишёнными постоянных и совершенно бессмысленных голодовок, с парой ранних седых волосков, которые, кажется, её совершенно не пугают.       — Мама? — Девочка, сидящая чуть подальше (Гизела, он помнит её имя ещё с того времени), выглядывает из машины и смотрит вопросительно. Элизабет встряхивает головой и оборачивается к ним.       — Всё хорошо, милая, уже едем.       Элизабет закрывает дверь, садится на переднее сиденье и, бросив лишь ещё один растерянный взгляд на улицу, заводит мотор. На безымянном пальце блестит золотое кольцо. Из включившегося магнитофона доносится какая-то новая, ещё неизвестная ему версия «Лорелеи».       В багажнике машины у неё новое седло для любимой лошади, на заднем сиденье детские кресла, в небрежно брошенной рядом сумке — записная книжка, где планы на неделю перемежаются её собственными стихами. Он улыбается кончиками губ и разворачивается, чтобы двинуться в другую сторону. Делать ему здесь действительно нечего.       В этой жизни Элизабет счастлива. В этой жизни они встретятся лишь однажды. И год этот будет красивым, потому что любое число красивое, если оно естественно.