Солнечные дни

Эграссель понял, что всё плохо, уже у дверей аудитории. Рука привычно скользнула к карману — пусто. Потом ко второму. Потом в сумку. Медленно, с нарастающим раздражением, которое почти сразу сменилось усталой обречённостью. Ключи. Он даже не сразу выругался. Просто сел на подоконник в коридоре и уставился в темноту за окном. Дежурный ушёл. А по правилам — закрытые аудитории до утра не открывают. Ни «на минутку», ни «я точно тут оставил». — Великолепно, — пробормотал он себе под нос. Вариант оставался один. Общага Вальдхара встретила его тишиной. Слишком тихой. Дверь в комнату была заперта, свет внутри не горел, а на стук никто не ответил. Эграссель постоял ещё немного, прислушался — бесполезно. Он развернулся в коридоре как раз в тот момент, когда кто-то вышел из-за угла. Ло. Большая пижамная футболка спадала с плеча, шорты выглядели слишком домашними для общаги, волосы были растрёпаны так, будто он уже готовился ко сну. Ло нёс в руках связку проводов и маленькую настольную лампу, явно не первую в его личной войне с местным освещением. Он выглядел… спокойно. Уставше. По-домашнему. — Привет, — сказал Эграссель первым, немного растерянно. Ло остановился. — Привет. — Ты… — Эграссель замялся, потом честно вздохнул. — Я забыл ключи. В аудитории. Забрать нельзя. А Вальдхара нет. Он не просил. Просто констатировал факт. Ло посмотрел на него внимательно. Не удивлённо — скорее оценивающе, как будто решал задачу. Потом перевёл взгляд на лампу в своих руках. — У меня свет опять выключили, — сказал он, будто это что-то объясняло. — Я только что с охраной ругался. В его голосе не было злости. Скорее усталое недоумение. Эграссель тихо усмехнулся. — Значит, у нас обоих вечер пошёл не по плану. Ло чуть кивнул. Потом, помедлив секунду, сказал: — Можешь… зайти. Пока. Это прозвучало просто. Без напряжения. Как решение, а не приглашение. Комната у Ло была маленькой, но тёплой. Лампа тут же заняла своё место на столе, свет стал мягким, жёлтым. Эграссель неловко остановился у двери, не зная, куда деть руки, куда смотреть. — Извини за вид, — пробормотал он. Ло посмотрел на него так, будто не понял, что именно нужно извинять. — Нормально, — сказал он. И в этой простой фразе было что-то такое, от чего Эграссель наконец выдохнул. Вечер продолжился. Тихо. Без спешки. Просто потому, что иногда этого достаточно. Свет щёлкнул — и комната наконец ожила. Не резко, не ослепляюще, а мягко, будто сама выбирала, что показать первым. Стены оказались не пустыми: на них словно проступили пятна памяти. Листы бумаги — десятки, может, больше — были прикреплены неровно, где кнопками, где скотчем, где просто прижаты уголками. В одном углу, над столом, всё пространство было занято чертежами. Линии — чёткие, уверенные, выверенные до миллиметра. Схемы накладывались друг на друга, отдельные узлы были обведены, где-то стояли пометки карандашом, такие мелкие, что их хотелось читать почти вплотную. Это был не беспорядок — это была система, понятная только тому, кто её создавал. Над кроватью — другое. Рисунки. Лица, руки, силуэты. Быстрые наброски и аккуратные портреты, штрихи мягкие, живые. Некоторые выглядели так, будто были сделаны на одном дыхании, другие — как результат долгого, почти медитативного наблюдения. Эграссель невольно сделал шаг ближе. И остановился. Почти в центре этой импровизированной галереи был он. Не тот, с обеда. Не улыбающийся, не говорящий. Тот — с пары. Сонный. Склонённый над партой, с рукой под головой, с выбившейся прядью светлых волос, с тем самым выражением лица, когда он уже почти спит, но ещё держится. Портрет был чёрно-белым, но в нём было столько деталей, что казалось — если присмотреться, он вдохнёт. Эграссель замер. — Это… — начал он и осёкся. Ло, который возился с лампой у стола, обернулся не сразу. Потом посмотрел туда же, куда и он. Несколько секунд — и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на осознание. — А, — тихо сказал он. — Я забыл снять. Он не стал оправдываться. Не стал объяснять. Просто констатировал факт, будто речь шла о забытой книге или невыключенном свете. Эграссель сглотнул. — Ты… — он снова замолчал, подбирая слова. — Очень точно поймал. Это было, пожалуй, единственное, что он смог сказать. Ло кивнул. Чуть заметно. Будто это подтверждало что-то важное — не для Эграсселя, а для него самого. Свет продолжал гореть. Бумаги на стенах тихо шуршали от сквозняка. В комнате было тепло — не только от батареи, но и от этого странного ощущения, когда тебя увидели таким, каким ты сам себя редко замечаешь. В комнате было непривычно светло — не резко, а так, будто свет сначала осторожно попробовал пространство и только потом остался. Лампа под потолком гудела едва слышно, зато стены сразу стали другими: листы бумаги, приколотые кое-как, тени от углов, стол с вечной стопкой тетрадей. Всё выглядело жилым. Настоящим. Эграссель остановился у порога, будто не был уверен, имеет ли право пройти дальше. Потом всё же снял куртку, повесил её на спинку стула — промахнулся, куртка съехала на пол. Он посмотрел на неё, подумал секунду и… оставил как есть. Ло заметил это, но ничего не сказал. Просто прошёл мимо, включил чайник, который тут же недовольно зашумел, словно был против поздних гостей. Они уселись за стол — не напротив, а по диагонали, так, что не приходилось всё время встречаться взглядами. Это оказалось удобнее. Эграссель сначала пытался что-то рассказывать — про день, про пару, про то, как его «всего на минуту» прижали вопросом, — но фразы получались длинными, неровными, он терял мысль где-то посередине и начинал сначала. — Подожди, — он нахмурился, — это я уже говорил? Ло поднял взгляд от кружки. — Нет. Но ты почти. Эграссель замолчал. Потом тихо хмыкнул. Смех вышел короткий, удивлённый, будто он сам не ожидал от себя такого звука. Ло отреагировал не сразу — сначала просто выдохнул, потом уголки губ дрогнули, и смех получился таким же тихим, но уже уверенным. Чайник щёлкнул. Оба вздрогнули. Позже они достали шахматы. Доска была старая, с потёртыми краями, одна пешка отличалась цветом. Эграссель взял её в руки, покрутил. — Это… запасная? — Это победная, — ответил Ло. — Но она редко используется. Эграссель фыркнул, расставляя фигуры. Первые партии он ещё держался — сосредоточенный, с привычной прямой спиной. Потом начал сутулиться. Потом подпирал щёку рукой. Потом и вовсе забыл, чей сейчас ход. — Подожди… — он уставился на доску. — Это ты так сходил или я? Ло посмотрел. — Ты. Но мне нравится, что ты сомневаешься. — Это нечестно. — Это шахматы. К десятой партии Эграссель уже смеялся сам над собой — не громко, а так, будто признал поражение не игре, а собственному состоянию. Он попытался встать, чтобы «размяться», но стол оказался ближе, чем он ожидал, и колено мягко стукнулось о край. Пауза. Потом Эграссель медленно опустился обратно на стул и рассмеялся уже по-настоящему — с выдохом, с закрытыми глазами. Ло сначала просто смотрел, потом не выдержал и рассмеялся тоже, уткнувшись лбом в ладонь. К ночи они уже сидели на полу, прислонившись к кровати. Очки Ло лежали где-то рядом, забытые. Он щурился, путал фигуры, но это никого не волновало. Эграссель пытался что-то сказать — шутку или мысль, — но каждый раз сбивался и начинал смеяться снова, заражая Ло. В какой-то момент они просто замолчали. Смех стих сам собой, оставив после себя тёплую тишину. Потом кто-то хмыкнул — неясно кто. Второй ответил тем же. И всё началось сначала, уже без причины. Когда они наконец легли — каждый на своём краю кровати, — дышать было трудно не от смеха, а от того, что день наконец отпустил. Потолок был знакомый. Комната — тёплая. Завтра можно было подумать обо всём остальном. Сейчас — нет.

***

Ло первым поднялся с пола, будто вспомнил о чём-то важном. Подошёл к шкафу, вытащил тонкий матрас, свернул его пополам, потом передумал и расправил снова. Движения были привычные, отточенные — видно было, что это не первый раз. Эграссель наблюдал молча. Сначала сидя, потом уже лёжа на кровати, подпирая голову локтем. — Ты серьёзно? — наконец спросил он. Ло не обернулся. — Абсолютно. — Это моя проблема, что я забыл ключи, — Эграссель приподнялся. — Я могу и на полу. — Не можешь, — спокойно ответил Ло, раскладывая простыню. — Ты уже засыпаешь сидя. — И что? — И то. Эграссель нахмурился, сел на край кровати. — Ло, это глупо. У тебя кровать, у меня… — он махнул рукой, — эльфийская гордость. Ло повернулся. Посмотрел внимательно, чуть прищурившись — без очков взгляд был другим, мягче, менее колким. — Твоя гордость уже проиграла мне десять партий подряд. — Это временно. — Тогда тем более. Он снова опустился на колени, поправляя подушку на полу. Эграссель вздохнул — длинно, устало. Потёр лицо ладонями. — Мне неловко, — признался он наконец, уже тише. Ло замер. Потом аккуратно сел на пол, прислонившись спиной к кровати. — Мне тоже. Но по другой причине. Эграссель посмотрел вниз. — По какой? — Потому что если ты сейчас не перестанешь спорить, — Ло сказал это без угрозы, почти буднично, — я просто лягу с тобой. Пауза повисла плотная. Такая, в которой слышно, как кто-то дышит. — Это… — Эграссель моргнул, — шантаж? — Это ультиматум, — честно ответил Ло. — Я устал. Эграссель сначала замер, потом медленно рассмеялся — тихо, почти беззвучно. Сел глубже на кровать, подтянул колени. — Ты невозможный. — Мне говорили. — Ладно, — он сдался, поднимая руки. — На полу так на полу. Но если утром у тебя будет болеть спина — — Она и так болит. — …я скажу «я же говорил». — Договорились. Они замолчали. Свет погасили не сразу — лампа ещё какое-то время освещала потолок и край стены с рисунками. Ло лежал, глядя вверх, сложив руки на груди. Эграссель — на боку, лицом к стене, но плечо его свисало чуть ниже края кровати. — Ло, — тихо. — М? — Ты всегда так… принимаешь людей? Ло подумал. — Нет. — Тогда почему? Ответ пришёл не сразу. — Потому что ты не врёшь телом, — сказал он наконец. — Даже когда словами путаешься. Эграссель ничего не ответил. Только повернулся чуть ближе к краю, так, что расстояние стало меньше — не прикосновение, но почти. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной, — отозвался Ло. Эграссель пролежал ровно минуту. Потом вторую. Потом вздохнул так, будто собирался нырять. — Ло. — Мм. — Ты не спишь. — Уже нет. Пауза. В темноте слышно было, как за окном кто-то прошёл по снегу, как в батареях лениво перекатывается тепло. — Пол холодный, — сказал Эграссель. Ло не ответил. — И… — он запнулся, — ты обещал. Ло медленно перевернулся на бок, посмотрел на кровать снизу вверх. Даже в темноте было понятно: Эграссель снова начал спорить не словами, а всем остальным — напряжёнными плечами, беспокойным дыханием, тем, как пальцы цепляли край одеяла. — Я предупреждал, — тихо сказал Ло. Он поднялся без резких движений, словно боялся спугнуть саму ночь. Матрас на полу остался неразложенным — это было почти смешно. Ло встал, шагнул ближе и просто… забрался на кровать. Кровать действительно была маленькой. Для Эграсселя — особенно. Ло устроился сбоку, почти у стены, аккуратно, будто занимал не место, а паузу между словами. Свернулся, подтянув колени, стараясь не касаться лишний раз. Одеяло натянул до плеч. — Видишь, — пробормотал он, — помещаюсь. Эграссель замер. Потом тихо, очень тихо выдохнул — не смех, не удивление, а что-то между. — Ты… правда лёг. — Ты не успокоился. — Это нечестно. — Зато эффективно. Несколько секунд они лежали напряжённо, будто оба боялись сделать лишний вдох. Потом Эграссель осторожно повернулся на спину, чтобы дать больше места. Его локоть оказался совсем близко, почти касаясь, но не касаясь. — Ты маленький, — пробормотал он, скорее в пространство, чем Ло. — Я слышал, — отозвался Ло. — Эльфы любят это повторять. — Я не это имел в виду. — Знаю. И в этом «знаю» не было укола — только усталое принятие. Комната снова стала тихой. Тепло от батарей медленно расползалось по стенам, по кровати, по воздуху между ними. Ло почувствовал, как напряжение в плечах наконец начинает отпускать — не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы перестать считать вдохи. Эграссель больше не шевелился. — Ло? — совсем шёпотом. — М? — Спасибо. Ло не ответил. Просто чуть глубже спрятал подбородок в ворот футболки и закрыл глаза. На этот раз — по-настоящему.

***

Эграссель проснулся от того, что ему было слишком тепло. Не жарко — именно тесно от тепла, будто его кто-то аккуратно, но настойчиво удерживал в этом состоянии, не давая отстраниться. Он сначала не открыл глаза, просто попытался глубже вдохнуть — и вдох вышел коротким, упёрся во что-то мягкое и живое. Он замер. Под подбородком оказалось чьё-то дыхание. Тёплое, ровное, с едва слышной паузой между вдохами — как у того, кто спит неглубоко. Ло прижался к нему боком, почти целиком, словно ночью инстинктивно нашёл источник тепла и больше не хотел его отпускать. Лоб упирался в шею, нос — где-то под челюстью, рука лежала на груди Эграсселя, сжав ткань рубашки в кулак. Эграссель не пошевелился. Он осторожно открыл глаза, стараясь не менять дыхание. Комната была светлой — утренний свет растёкся по стенам, по бумаге, по краю кровати. Всё выглядело слишком спокойно для того, насколько близко они находились друг к другу. Он хотел убрать руку — просто чтобы стало чуть свободнее. Движение получилось непроизвольным: ладонь скользнула вниз, по боку, и остановилась не там, где ожидалось. Под пальцами ощущалась не привычная мягкость тела, а чёткая граница — ровная, холоднее остальной кожи, будто что-то внутри держало форму иначе. Эграссель нахмурился. Он медленно, почти по миллиметру, сдвинул ладонь ниже — не с любопытством, а с осторожностью, как будто боялся спугнуть сон. Под тканью футболки чувствовалась система: жёсткая основа, аккуратно подогнанная, переходящая в подвижный элемент. Колено не «играло», как должно, а держалось — стабильно, выверенно, словно каждая деталь знала своё место. Он перевёл взгляд вниз. Теперь стало видно: тонкие ремни, скрытые под тканью, уходили выше и ниже сустава. Сам механизм был почти незаметен — не выставлен напоказ, не грубый. Сделан так, чтобы не бросаться в глаза, чтобы работать, а не напоминать о себе. Голень сохраняла форму, но движение — даже во сне — было другим: слишком ровным, слишком контролируемым. Ло дёрнулся. Совсем немного — как реагируют те, кто чувствует изменение температуры или веса рядом. Он тихо выдохнул и придвинулся ближе, будто хотел вернуть утраченное тепло. Его рука сжалась сильнее, лоб уткнулся в шею Эграсселя, и дыхание стало чуть быстрее. Эграссель задержал дыхание. Он понял, что Ло не спит глубоко. Что любое слово, даже шёпот, вытащит его наружу слишком резко. Поэтому он просто остался на месте. И только тогда заметил другое. Ло не лежал спокойно. Его тело время от времени делало микродвижения — не переворачивалось, не вздрагивало, а будто искало положение, в котором станет легче. Пальцы иногда сжимались и разжимались, плечо слегка подрагивало, словно от внутреннего напряжения, которое не отпускало даже во сне. Эграссель осторожно, почти незаметно, положил руку ему на спину — не прижимая, а просто давая точку опоры. Ло сразу прижался сильнее. Как будто этого и ждал. Комната оставалась тихой. Свет — мягким. А Эграссель впервые за утро подумал не о неловкости, не о правилах и не о том, как они вообще здесь оказались. Ло проснулся мгновенно. Не постепенно, не «ещё пять минут», а так, будто кто-то резко включил свет внутри головы. Сознание всплыло рывком — и первым ощущением было тепло. Чужое. Слишком близкое. Он вдохнул — и вдох застрял. Под носом была кожа. Живая. Тёплая. Знакомый запах — не комнаты, не ткани, а человека. Его пальцы были сжаты в чьей-то одежде, рука лежала поперёк груди, нога закинута… слишком смело. Слишком его. Ло замер. Мозг судорожно собирал картину по кускам: кровать — не его размер, потолок — его, свет — утренний, тело рядом — Эграссель. Осознание ударило позже. Я его обнимаю. Мысль была не оформленной, а вспышкой — и за ней сразу накрыла волна. Горячая, липкая, удушающая. Сердце сорвалось с ритма, дыхание сбилось, пальцы разжались сами собой, будто их ошпарили. Он попытался отодвинуться — и только тогда понял, насколько близко лежал. Слишком близко. Ло резко откатился в сторону, почти скатился с кровати, запутавшись в одеяле. Движение вышло неловким, рваным. Он сел, вцепившись руками в матрас, словно проверяя — это реальность или он всё ещё спит. Щёки горели. В груди было пусто и тесно одновременно. — Я… — выдох сорвался. Он замолчал, потому что не знал, что именно сказать. Стыд накрыл следующим слоем. Густой, давящий. Не из-за того, что они проснулись вместе — а из-за того, кто был инициатором близости. Не случайность. Не неловкое совпадение. Это был он. Ло машинально притянул к себе край футболки, словно пытаясь спрятаться в ней. Плечи поднялись, спина напряглась. Он не смотрел на Эграсселя — вообще никуда не смотрел, взгляд упёрся в пол, будто там было безопаснее. — Прости, — вырвалось наконец. Тихо. Быстро. Почти автоматически. — Я… я не… это не специально. Я не должен был. Я просто… Слова путались. Он сам не понимал, что именно пошло не так. Вечер — помнил. Смех — помнил. Спор — помнил. Но момент, когда он оказался так близко, когда сам потянулся — выпал, как будто тело приняло решение без него. И это пугало сильнее всего. Ло сжал ладони, заметив, как они дрожат, и тут же спрятал их между коленей. Хотелось исчезнуть. Хотелось одновременно — чтобы его остановили и чтобы не трогали вообще. — Я… если тебе неприятно… — он снова замолчал, потому что голос предательски дрогнул. В голове стучало одно и то же, глупое и отчаянное: Я сделал что-то неправильное. Я всё испортил. Я слишком близко. Я опять. Он сидел, сгорбившись, словно ожидая приговора, и впервые за утро было холодно — не в комнате, а внутри.