Дождь и слякоть

      Первые, ещё робкие и несмелые лучи восходящего солнца медленно проникали сквозь тонкое кружево штор, танцуя золотистыми и оранжевыми бликами по стенам спальни. Гермиона, погруженная в глубокий, желанный сон, ощущала себя окутанной невесомым покрывалом абсолютного покоя. Голова её раскинулась на подушке, волосы растрепались по всюду, пара прядей забрались в рот. В этот миг она желала, чтобы это утреннее блаженство, эта идеальная гармония тишины и уюта, длилось вечно, чтобы ничто и никто не смел нарушить её сон. – Мам! Мама, вставай!       Голос, такой лёгкий и одновременно настойчивый быстро превратился в порыв ветра, пробившийся через мягкий покров сна. Гермиона почувствовала, как внутри неё поднимается тонкая, почти незаметная волна раздражения – не из-за дочери, а от того, как жёстко и безжалостно разбивают сладкую тишину её утреннего сна. – Мам! Мама! – прозвучал ещё более резкий, почти оглушительный писк, через который Гермиона поняла: сопротивляться бессмысленно.       Лениво перевернувшись на спину, она приоткрыла глаза, позволяя рассмотреть маленькое, живое создание – растрёпанную кудрявую девочку с обворожительной невинностью и лёгким блеском озорства в ярких глазах. Её пижама была помята, волосы торчали в разные стороны, а энергию, исходящую от неё, невозможно было сдержать. Всё это вместе смотрелось невероятно комично и безумно трогательно. Гермиона улыбнулась и протянула руку, чтобы лёгкими, нежными движениями провести пальцами по непослушным локонам дочери – прикосновение было одновременно и приветствием, и обещанием тепла. – Ты почистила зубы? – ее голос пробивался сквозь сон, мягкий, нежный и ласковый. Кэсси, словно ощущая эту любовь, с радостью прижалась к руке матери. – Нет… – ответила девочка с хитринкой, – Но я пойду только тогда, когда ты встанешь.       Широкая улыбка расплылась на лице Гермионы, её бровь задорно приподнялась, и она ещё более мягче играла с кудрями девочки. Красноречивое непослушание дочери казалось забавным. – И почему это? – мягко, по-матерински спросила она, сдвигаясь на кровати и аккуратно подтягивая Кэсси к себе, чтобы усадить рядом.       Кэсси – необычайно умная, воспитанная и в большинстве случаев послушная девочка, воспитанная в любви, несмотря на всю бурю, что обрушилась на их семью с разводом. Маленькая надежда и ещё мягкое детское сердце продолжали ждать, что однажды все снова будут вместе. Учёба шла вперемешку с мечтами и озорством, математика – враг, который ускользал от понимания, несмотря на сотни попыток Гермионы объяснить. – Потому что в прошлый раз ты уснула, – серьёзно произнесла Кэсси, покачивая ножками и свесив их с края кровати, – и мы опоздали. А сегодня первый урок – литература. Я что, зря готовилась?       Её голос звучал невероятно рассудительно, словно самый ответственный взрослый. Гермиона ловила себя на том, что внутренняя улыбка едва не прорвалась навзрыд смехом. – Твоя взяла, – с задорным смехом, говоря таким же серьёзным тоном, Гермиона села в кровати. А потом, с щедрой любовью, она обняла Кэсси, притянув к себе, и начала нежно щекотать её, вызывая детский заливистый смех, который наполнил квартиру. Этот смех стал светом, озаряющим комнату. Не лучи солнца, а смех дочери.

***

      Осень. Листья еще только начали покрывать землю тонким золотисто-багряным ковром, предвещая скорое наступление холодов. Последние летние лучи все еще освещали улицы, ласково согревая прохожих и разгоняя легкую тоску рабочих и учащихся, постепенно готовя их к долгому и неизбежно трудному году.       Белая машина "Hyundai Solaris" плавно ехала по полупустым дорогам, к своему счастью избежав привычных часовых пробок, что обычно опустошали нервы водителей в эти часы. Взгляд Гермионы был сосредоточен на дороге, но мысли витали где-то далеко.       Девушка припарковала машину возле своего офиса, бросив быстрый взгляд на часы. Сегодня она приехала раньше обычного, а значит, появилась возможность насладиться утренним кофе в любимом кафе. Она уже вытащила одну ногу из машины, когда внезапный звонок телефона заставил её замереть. Гермиона взглянула на экран, и знакомое имя заставило её сердце ёкнуть. Беллатрикс.       Секундное колебание, и Гермиона подняла трубку. Первые несколько секунд – тишина, такая привычная, такая выматывающая. – Я заберу её сегодня, – произнесла Беллатрикс. Её тон был строгим, серьёзным, таким, к которому Гермиона уже успела привыкнуть. А звук постукивания пальцев по столу – этот постоянный, нервный ритм – он почти снился ей в кошмарах. – Сегодня? Ты хотела забрать её на выходные, – ответила Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно и деловито. Со стороны могло показаться, что это разговор двух холодных бизнес-партнёров, а не бывших возлюбленных, делящих ребёнка. – У меня планы на выходные, – снова сухо, без малейших подробностей или оправданий. Гермиона тихо выдохнула себе под нос. Она наконец выбралась из машины, захлопнув дверцу с глухим стуком. Молчание в трубку длилось, словно пытка, наказание без слов, почти детское. – Ну? – теперь в голосе Беллатрикс прозвучало нетерпение, а стук пальцев превратился в настоящую барабанную дробь. – В следующий раз предупреждай заранее. У меня тоже были планы на выходные, – сказала Гермиона, зажимая телефон между ухом и плечом, одновременно лихорадочно ища ключи от машины.       Планы на выходные, она, конечно, не строила. Но она почти не соврала. Если бы Джинни узнала о её свободных выходных, то обязательно бы затащила её куда-нибудь. – Планы? Думаю, рыжая перебьётся, – Беллатрикс фыркнула в трубку, но в её голосе проскользнуло что-то странно похожее на оправдание.       Гермиона удивлённо подняла брови от такой наглости. Конечно, хоть под "планами" и подразумевалась Джинни, но это не должно было быть настолько очевидно. Это почти оскорбляло Гермиону. Поэтому, почти неосознанно, из неё вырвалась попытка вывести Беллатрикс на ревность. – Во-первых, Джинни, а не "рыжая". А во-вторых, причём тут она? У меня планы с другим человеком, – Гермиона выплюнула это с пафосом и непривычным ей высокомерием. Как Беллатрикс умудрялась вытягивать из неё всё самое плохое?       Беллатрикс молчала в трубку. Гермиона, уже нахмурившись, продолжала рыться в кармане в поисках ключа, а потом вдруг подняла глаза и уставилась на ключи, торчащие из замка зажигания. – Идиотка, – сорвалось с губ Гермионы прямо в динамик телефона. А потом её брови взлетели вверх, когда она услышала, как Беллатрикс резко прекратила стучать пальцами. – Извини? Ты шляешься по выходным чёрт пойми где, а идиотка я? – теперь тон голоса Беллатрикс стал злым, вдвойне холодным. Гермиона зажмурилась и наконец заблокировала двери своей машины. Но услышав, что её назвали "шляющейся", она явно не почувствовала ничего, кроме раздражения. – Это не тебе. И я нигде не шляюсь, чтоб ты знала. Это ты променяла дочь на парочку идиотов в стильных костюмах, – Гермиона никогда не была из тех, кто терпит что-то в свой адрес. Её сила, её независимость и её вечное противостояние с Беллатрикс казались бесконечными. – Не приписывай сюда мою дочь, – тон голоса Беллатрикс повысился. Она злилась, но этот повышенный тон только сильнее разозлил Гермиону. Она неосознанно ускорила шаг, направляясь к кафе. – Нашу дочь, Беллатрикс, – с таким же повышенным тоном ответила Гермиона. Ни один их разговор за последние полгода не заканчивался чем-то хорошим.       Но тут снова наступила тишина. Беллатрикс сначала молчала, а потом холодный, но более тихий голос раздался из динамика. – Я заберу Кэсси из школы. – сухо, грубо, больно. Гермиона недоуменно подняла брови. О, теперь Беллатрикс даже не хотела пересекаться с ней. Прекрасно. – У неё нет вещей с собой. И она не спит без своей игрушки, если ты забыла. – Шаг Гермионы превратился в пробежку. – Я найду ей одежду. Ей давно пора взрослеть, – и прежде чем Гермиона успела возразить, Беллатрикс повесила трубку.