Дождь и слякоть

      Весь оставшийся день Гермионе было трудно сосредоточиться на чем-либо. Мысли не давали ей покоя. Невнимательность принесла ей вереницу мелких, но раздражающих проблем: ароматный, но уже остывший кофе предательски разлился по рабочему столу, оставив тёмное пятно на стопке важных бумаг; распечатанные документы легли в совершенно неправильном порядке, требуя кропотливой пересортировки; и, что хуже всего, она с лёгкостью пропустила важное совещание, которое просто вылетело из головы.       В обеденный перерыв, ощущая острую потребность в хоть какой-то отдушине, она всё же позвонила маме. Голос на том конце провода прозвучал как бальзам на душу, и они договорились, что Гермиона с Кэсси приедут к ней сегодня вечером. Возможно, эта смена обстановки, родные стены и материнское тепло помогли бы ей немного перезагрузиться и хоть на время отвлечься от гнетущих мыслей. Но даже эта небольшая надежда не могла полностью заглушить нарастающее беспокойство. Беллатрикс так и не перезвонила, и это, по какой-то необъяснимой причине, с каждым часом заставляло Гермиону переживать всё сильнее.       Когда Гермиона наконец-то забрала Кэсси из школы, девочка вихрем запрыгнула в машину, озаряя салон своей лучистой улыбкой, и небрежно скинула ярко-розовый портфель с плеч. По виду она вовсе забыла, что ещё сегодня утром была в истерике. Её энергия была заразительна. Рассказы о школе, об оценках, о домашней работе и о предстоящих выходных лились из неё безудержным потоком; Кэсси была невероятно болтлива, и её детский голос наполнял машину звонким щебетом. — Мы едем к бабушке сегодня, — прерывает её Гермиона, и на её лице появляется натянутая, но искренняя улыбка, когда она видит, как глаза дочери вспыхивают от радости. Этот мимолётный блеск в детских глазах на мгновение немного успокаивает её собственное взволнованное сердце. — Мама едет с нами? — Кэсси тут же ёрзает на заднем сиденье, её любопытные глаза не сводятся с зеркала заднего вида, где глаза Гермионы лихорадочно бегают по дороге, отслеживая движение. Гермиона глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Нет. Ты её огорчила, помнишь? — Она пыталась говорить максимально мягко, но что-то в её голосе, несмотря на старания, было слишком напряжённым и хрупким, выдавая её собственную усталость.       Кэсси, уловив этот тон, мгновенно замолчала. Её улыбка сползла с лица, она виновато отвела взгляд и больше не произнесла ни слова. Девочка просто смотрела в окно, её маленькое тело почти не двигалось, словно погрузившись в собственные детские размышления. Гермиона на мгновение взглянула на неё в зеркало, ощущая укол вины, а затем всю оставшуюся дорогу смотрела лишь вперед, отчаянно пытаясь не погрязнуть снова в водовороте своих мрачных мыслей.       Гермиона едва успела припарковать машину у знакомого уютного дома, как Кэсси мгновенно выскочила из салона, словно выпущенный на волю воробушек, и, счастливая, побежала к своей бабушке. Миссис Грейнджер уже стояла у входной двери, её седые волосы мягко обрамляли доброе, морщинистое лицо, и с искренним удовольствием она крепко обняла маленькую девочку. А вот Гермиона помедлила. Она пару раз глубоко, дрожаще вздохнула, словно пытаясь вдохнуть немного спокойствия, и легонько похлопала себя по щекам, стараясь придать лицу более жизнерадостный вид. Когда она наконец вылезла из машины, на её лице уже застыла эта усталая, вымученная улыбка, призванная скрыть внутреннюю бурю.

***

— Может, ещё что-нибудь съешь, дорогая? — Миссис Грейнджер, нежно гладя внучку по волосам, выпытывающе разглядывала Кэсси, чья довольная физиономия уже светилась сытостью.       Кэсси бессильно сидела в мягком кресле, её маленький животик был набит до отказа пирожками и бабушкиными сладостями, что, казалось, полностью отняло всю её бурлящую энергию. — Нет! — крикнула Кэсси, но тут же разочарованно промычала, будто ей было жаль, что желудок больше не в состоянии вместить ни крошки.       Гермиона же лишь невесело рассмеялась. Она была уже слишком опытной, чтобы попасться на уговоры своей матери, чей неиссякаемый запас угощений мог бы накормить целый полк. Пока Кэсси уплетала всё, что ей дают, с непередаваемым детским восторгом, Гермионе кусок, казалось, попросту не лез в горло. Аппетит, и без того хрупкий, окончательно исчез, растворившись в тревожной дымке её мыслей. — Нужно почаще привозить её к тебе. Давно не видела её такой уставшей, — Гермиона выдавила из себя усталую улыбку, которая лишь слегка тронула уголки губ, и сделала большой, обжигающий глоток едва остывшего кофе, словно пытаясь им смыть усталость.       Миссис Грейнджер внимательно, изучающе разглядывала свою дочь, и на её лице тоже мелькнула едва заметная улыбка. Но когда она заговорила, её голос стал тише, почти шёпотом, предназначенным только для Гермионы, словно оберегая их разговор от чужих ушей, даже от невинных детских. — Ты снова много работаешь? — О, нет… Наоборот, работы сейчас мало, — Гермиона откинулась на спинку стула, пытаясь всем своим видом изобразить беспечность и вернуть себе маску счастливого, ничем не обременённого человека. Но её мать знала её слишком хорошо, чтобы поверить в эту неуклюжую игру. Каждая складка на лбу, каждая тень под глазами Гермионы рассказывала ей о невысказанном. — Беллатрикс? — одно-единственное слово, одно имя, произнесённое Миссис Грейнджер с глубоким пониманием, словно выстрел, пронзило Гермиону насквозь. Это заставило её мгновенно вспомнить нечто важное. — Мам, я спущусь к машине… Забыла телефон, — Гермиона, хоть и пыталась говорить спокойно, но её резкие движения, скорость, с которой она вскочила, выдали её с головой. В её торопливости сквозила нервозность, неприкрытая паника.       Миссис Грейнджер с тяжёлым вздохом проводила глазами убегающую дочь, а потом, не говоря ни слова, решила сосредоточиться на Кэсси.       Но она уже всё поняла. Материнское сердце не обманешь.       Гермиона почти бегом достигла машины, дёрнула дверцу и, схватив телефон с бардачка, тут же принялась проверять его. И не зря. Восемь пропущенных вызовов от Беллатрикс пылали на экране. Гермиона не помнила, когда последний раз она видела подобное от своей бывшей жены – обычно их общение было строго по расписанию и максимально официальным. Сердцебиение ускорилось, забившись где-то в горле, а навязчивые мысли теперь съедали Гермиону изнутри.       Она стояла там, прислонившись к холодному металлу автомобиля, смотрела в экран и ощущала парализующий страх. Боялась перезвонить и услышать что-то плохое. Что-то про Кэсси, что-то про лишение родительских прав, что-то очень грубое и больное, что-то, что вывернет её наизнанку.       Но и ждать она больше не могла. С каждой минутой, с каждым новым пропущенным вызовом от Беллатрикс, разговор становился бы лишь хуже, тяжелее, неотвратимее.       Гудки в трубке для Гермионы сейчас больше походили на нарастающую барабанную дробь, предвещающую неминуемую расплату, или, может быть, на зловещую заставку перед началом особо жестокого ужастика. Но вдруг они резко прекратились, и по ту сторону телефона послышалось сухое шуршание, словно кто-то сдвинул бумагу. — Белла… — У тебя десять минут, — голос Беллатрикс был стальной, холодный, словно лезвие, не допускающий никаких возражений. — …Чего? — Клянусь, Гермиона, если вас двоих не будет у меня через десять минут, я приеду в твою чёртову квартиру и… — Мы не у меня… Я привезла Кэсси к бабушке. — О… — повисло тягучее, полное неожиданности молчание. Гермиона успела пожалеть, что сказала это, но было уже поздно. — Замечательно. Тогда я жду тебя. Нам как раз давно нужно было поговорить.       Гермиона только открыла рот, чтобы ответить, но её телефон завибрировал, издавая короткий, прерывистый звук. Беллатрикс сбросила вызов, не дожидаясь ни слова. Гермиона чувствовала противоречие, разрывающее её душу на части. С одной стороны, желание поехать к своей бывшей жене, по какой-то необъяснимой причине, было непреодолимым. Но, с другой стороны, ей до боли надоели эти бесконечные игры, эти вечные эмоциональные качели, которые истощали её до предела, и эта постоянная, гнетущая вина перед Беллатрикс из-за Кэсси. Это должно было кончиться раз и навсегда. Нужно было решить всё сейчас, принять окончательное решение, иначе это могло длиться вечность, медленно высасывая из неё все силы.       Гермиона быстро набрала сообщение матери, что её срочно вызвали на работу. Конечно, Миссис Грейнджер прекрасно знала, какая именно «работа» её вызвала, но написала Гермионе лишь короткое сообщение: «Будь осторожнее, о Кэсси не беспокойся».

***

      Машина мчалась по трассе, разрезая мокрый асфальт, и огоньки фонарей за окном плыли вместе с капельками дождя на лобовом стекле, превращая мир в размытую акварель. Гермиона крепко сжимала руль, её ладошки потели, а спина казалась то ледяной от пронзающего страха, то ужасно мокрой от нервного пота. Она даже не включила радио или музыку, просто отдалась всепоглощающим мыслям и глухому, монотонному шуму мотора машины.       Почему-то именно сейчас Гермиона вспоминала всё самое плохое. Те последние дни перед разводом, когда их некогда крепкий мир трещал по швам. Яростные ссоры, боль и всепоглощающий страх за будущее. С каждой секундой, с которой она приближалась к дому Беллатрикс, мир вокруг неё словно сжимался, становился мрачнее, предвещая нечто неизбежное и тяжёлое.       Гермиона вышла из машины. Дверца за ней захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая её от внешнего мира и запирая один на один со своими страхами. Она стояла на влажном асфальте, под безжизненным светом уличного фонаря. Дождь почти стих, оставив после себя лишь холодную морось и тяжёлый запах мокрой земли. Дом Беллатрикс высился перед ней – знакомый до дрожи, но сейчас казавшийся чужим, почти угрожающим, с тёмными окнами.       Она не могла решиться двинуться дальше. Ноги приросли к месту, а каждый мускул в теле, казалось, превратился в свинец. Внутренний барьер, невидимая стена, преграждала ей путь к двери, за которой ждала непредсказуемая Беллатрикс. И беспокойная мысль, страх, пробился наружу и застрял в голове, как заноза, причиняя невыносимую боль. Что если прямо сейчас всё кончится?       Не просто очередной скандал, не очередное выяснение отношений, а ВСЁ. Что если эта дверь станет последней чертой? Кончится её терпение, её силы, её надежда на хоть какое-то подобие мира между ними. Что если именно сейчас Беллатрикс скажет что-то такое, что навсегда разрушит хрупкие остатки их связи, оставив после себя руины? Или, что ещё страшнее, что если это конец её собственной борьбы, её попыток быть сильной, быть хорошей матерью, быть независимой? Перед ней была не просто дверь, а грань между прошлым, которое она пыталась оставить позади, и будущим, которое пугало своей неизвестностью и возможной пустотой.       А потом Гермиона заметила, что на неё смотрят. В одном из тёмных окон, на втором этаже, мелькнул силуэт, и мгновение спустя она отчётливо увидела лицо Беллатрикс. Она стояла там, неподвижно, словно статуя. По всей видимости, Беллатрикс наблюдала за ней уже давно, потому что её лицо было похоже на что-то среднее между едва сдерживаемым весельем и явным раздражением. Уголок её губ был приподнят в лёгкой, почти незаметной усмешке, но брови при этом слегка нахмурены, взгляд был острым.       Осознание того, что за ней наблюдают, моментально выбило Гермиону из ступора. Её щёки вспыхнули от стыда — Беллатрикс, конечно же, поняла её колебания, её внутреннюю борьбу, её страх. Вся та маска решимости, которую Гермиона пыталась натянуть на себя, мгновенно рассыпалась. Ей стало нестерпимо неловко, а вместе с тем в ней вспыхнуло и раздражение. Раздражение на саму себя за эту слабость, раздражение на Беллатрикс за то, что та так легко её раскусила, и раздражение на весь этот цирк, в котором они обе, казалось, застряли. Нужно покончить с этим.       Беллатрикс ждала. Ждала, когда Гермиона наконец прекратит свою драму и просто войдёт внутрь. С этим осознанием Гермиона расправила плечи, глубоко вдохнула холодный, влажный воздух и подняла подбородок, стараясь придать своему лицу как можно более равнодушное выражение. Не оглядываясь на машину, она решительно направилась к входной двери. — Долго ты. Голову решила помыть? — Голос Беллатрикс расколол тишину. Она грациозно спускалась по широкой лестнице. На её губах играла странная, почти хищная улыбка, совершенно не соответствующая тому обрывочному, пустому выражению, что ещё пару часов назад висело на её лице после прозвучавших слов Кэсси. Этот контраст был почти сюрреалистичен.       Гермиона была глубоко погружена в свои мысли, в туман тревоги и недоумения, едва осознавая окружающее. Мир вокруг неё казался приглушённым, а её глаза были прикованы к лицу Беллатрикс. Она едва ли заметила стремительное движение, пока мягкое, пушистое полотенце не ударило её прямо в лицо, вырывая из оцепенения. — Эй?! — Гермиона взвизгнула, скорее от неожиданности, чем от злости. Она поймала полотенце, крепко сжимая его в руке, и раздражённо уставилась в спину Беллатрикс. Та, не обращая на неё никакого внимания, лишь лёгким, едва слышным смешком отметила свою победу, продолжая неспешно идти в сторону просторного зала. Её силуэт в полумраке казался одновременно величественным и немного насмешливым.       Войдя в залитый мягким светом каминного огня зал, Беллатрикс беззаботно опустилась на плюшевый диван. Её взгляд, полный странного, почти маслянистого любопытства, скользнул по фигуре Гермионы. — Ты вся мокрая, Гермиона, — произнесла она, не скрывая тонкой, почти неразличимой ухмылки, пробежавшей по её губам, когда она окидывала девушку взглядом с головы до ног. Мокрые пряди Гермионы прилипли к лицу, одежда неприятно холодила, а по коже пробегали мурашки.       Гермиона мгновенно вспыхнула. Её щёки окрасились густым румянцем, а на языке вертелся колкий, грязный, совершенно неподходящий ответ. Раньше Беллатрикс обожала говорить с Гермионой этими двусмысленными фразами. Она открыла рот, чтобы огрызнуться, но благоразумие взяло верх. Сглотнув обиду и язвительность, она тоже шагнула в зал, невольно притягиваясь к теплу, исходящему от камина. — Заботишься? — Гермиона вытирала полотенцем мокрые волосы, чувствуя себя странно. На улице она позволяла себе погружаться в отчаяние, почти убивая себя своими страхами, но перед Беллатрикс, в её присутствии, что-то внутри заставляло её вновь держать спину прямо, говорить дерзко, почти вызывающе.       Беллатрикс прищурилась, её губы искривились в почти незаметной гримасе, а затем она фыркнула, резко отвернув голову к окну, за которым сгущались тёмные облака. Она избегала прямого взгляда. — Что? Нет, просто… если ты заболеешь, то останешься тут, заснёшь, никто не сможет до тебя дозвониться, подумают, что я тебя убила, и… — Беллатрикс, — Гермиона прервала её на полуслове, подняв бровь в неподдельном изумлении. Её голос звучал тихо, но твёрдо, полностью заглушая сбивчивый поток слов Беллатрикс. — Это шутка.       Беллатрикс мгновенно замерла. Её плечи чуть опустились, и она, казалось, осознала всю абсурдность своего бессмысленного, поспешного оправдания. Она поймала себя на том, что этот нелепый разговор звучал так, будто она просто отчаянно хотела поговорить. Поговорить с Гермионой, найти хоть какую-то ниточку, связывающую их в настоящем. Неловкое молчание повисло в воздухе, густое и осязаемое, как туман.