Дождь и слякоть

      Гермиона опустила мокрое полотенце на спинку стула, оставив на ткани тёмное влажное пятно. Она стояла неподвижно, всматриваясь в нечитаемое, словно каменное, лицо Беллатрикс, а потом, собрав волю, сделала шаг вперёд. Воздух в гостиной казался густым и тяжёлым, пропитанным напряжением. – Кэсси сожалеет о сказанном, – тихие, почти бесшумные слова вырвались сами по себе, нарушая тишину. И прежде, чем Беллатрикс успела что-то сказать – Гермиона уже заметила опасную тень, промелькнувшую в её глазах, – она поспешила продолжить. – Мы можем поговорить? Спокойно? Без… прежнего.       Беллатрикс сжала руку на бархатном подлокотнике дивана так, что костяшки её пальцев побелели, а тонкие вены на тыльной стороне ладони выступили наружу. Её тёмные глаза метались по лицу Гермионы. Но потом она резко выдохнула, откинулась на спинку дивана и сделала короткий, раздражённый взмах рукой. – Вперёд. Ты первая. Выкладывай всё, что у тебя накипело. Я слушаю.       Гермиона замолчала. Она хоть и надеялась на что-то подобное – шанс, возможность диалога, – но, когда ей преподнесли эту возможность на блюдечке с золотой каёмочкой, в груди ёкнуло предчувствие подвоха. Она медленно рассматривала Беллатрикс: её сведённые плечи, плотно сжатые губы, едва заметную дрожь в опущенных ресницах. Собравшись с мыслями, Гермиона кивнула. – Я не могу перестать думать о твоей угрозе. О том, что ты сказала тогда. Я знаю тебя, Беллатрикс. Я знаю, что ты… что ты способна это сделать. – Герми… – Нет! – голос Гермионы сорвался, прозвучав резче, чем она планировала. Она вспыхнула, чувствуя, как жар разливается по щекам, но тут же прикусила губу, заставляя себя дышать глубже. «Говори спокойно», – напомнила она себе. – Сейчас говорю я. Ты сама этого хотела.       Беллатрикс громко, с явным раздражением выдохнула и вжалась спиной в спинку дивана, будто пытаясь раствориться в его тканях. Каждое её движение было отрывистым, заряженным скрытой энергией; она выглядела так, словно в любую секунду могла подскочить, как сжатая пружина, и налететь на Гермиону. – То, что произошло в ресторане… – Гермиона начала тише, но твёрдо. – Ты устанавливаешь правила, запрещаешь мне даже смотреть в сторону других, а потом я вижу тебя и Рудольфуса за одним столиком, будто в старые добрые времена, прямо перед носом у нашей дочери. – При упоминании имени Лестрейнджа лицо Беллатрикс исказила гримаса, смесь ярости и чего-то ещё, похожего на отвращение, но Гермиона не остановилась. – Я не понимаю тебя. Совсем. Сначала я вижу, как ты меняешься, как пытаешься… пытаешься сохранить хоть что-то, похожее на семью, ради Кэсси. А потом… Бах! И ты бьёшь по этому всему вдвойне. Я устала гадать. Я хочу знать всё. – Гермиона прервала себя, сделав глубокий, неровный вдох, а потом продолжила уже почти шёпотом, в котором звучала усталость и мольба. – Пожалуйста, Беллатрикс. Просто объясни мне.       Беллатрикс смотрела прямо в глаза Гермионы, не мигая. Она заметила этот блеск – влажный, уязвимый отсвет в карих глазах, – и её челюсть резко сжалась. Она фыркнула, звук получился сухим и презрительным. Затем, с какой-то звериной грацией, она поднялась на ноги и начала медленно, почти крадясь, приближаться к Гермионе. – Хочешь знать всё, да? – её голос был низким, хрипловатым от сдерживаемых эмоций. Беллатрикс подняла руки и коснулась плеч Гермионы. Сначала слабо, почти невесомо. Но чем дольше она вглядывалась в её лицо, тем сильнее сжимались её пальцы, впиваясь в ткань и мягкую плоть под ней до боли. – Я сказала это, чтобы удержать тебя. Чтобы приковать к себе. Одна мысль, что ты можешь найти мне замену… это вызывает во мне тошноту. Кэсси – моя дочь. А ты… – её голос дрогнул. – Ты моя жена. Ты давала клятву, Гермиона. И я давала. Развод, бумаги, прошедшие годы… Это ничего не меняет. Ты была, есть и останешься моей. Понимаешь? Моей.       Теперь её руки впились в плечи Гермионы уже по-настоящему больно, оставляя на коже следы будущих синяков. Губы Гермионы приоткрылись от внезапной острой боли и шока, но она не могла оторвать взгляд от горящих, одержимых глаз напротив. В голове, обычно полной мыслей, аргументов, слов, воцарилась оглушительная, ледяная пустота. Ей нечего было сказать. Абсолютно нечего. – А что касается Лестрейнджа… – Беллатрикс произнесла это имя с таким холодным презрением, что слово будто обледенело в воздухе. – Если ты думаешь, что между нами могло быть что-то, кроме взаимного уничтожения, то это оскорбление. Он худший мужчина, которого я когда-либо знала. Он методично разрушил свою жизнь и теперь пытается рушить мою, просто потому что может. Потому что ему нравится смотреть, как горит то, к чему он прикасается.       Она опустила руки ниже, с силой обхватив предплечья Гермионы, будто пытаясь через это прикосновение передать тяжесть своих слов. Её пальцы были ледяными даже сквозь ткань. – Я думала, что если спрячу то, что мне дорого, – он не доберётся. Какое-то время так и было. – Голос Беллатрикс стал тише, в нём появилась хрипотца усталости. – А потом он всё понял.       Гермиона лишь молча смотрела на неё, поджав губы, не смея перебивать, почти не дыша. Она сама не помнила, когда в последний раз видела Беллатрикс такой – без брони сарказма, без маски ледяного высокомерия. Голой. Искренней. Когда в последний раз Беллатрикс вообще позволяла себе такие признания, выворачивающие душу наизнанку? – Я не отпущу тебя, – заявила Беллатрикс с внезапной, животной решимостью. – И Кэсси не отпущу. Теперь – нет. Раньше… я хотела отправить вас за границу. Думала, если вы будете далеко, вне досягаемости его длинных, грязных рук, то он успокоится. Сочтёт игру оконченной. Но мне надоело бегать. Надоело прятаться.       Она крепче сжала предплечья Гермионы, и вдруг, резким, но нежным движением наклонила голову вперёд, прижавшись лбом к её лбу. Это был жест одновременно властный и беззащитный, жестокий и молящий о близости. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. – Когда я поцеловала тебя тогда, в прихожей… когда придумывала на ходу эти жалкие, глупые объяснения своим поступкам… я на самом деле пыталась понять, что мне с тобой делать, Гермиона. – Беллатрикс… – имя сорвалось с губ Гермионы шёпотом, полным смятения.       Тонкий, чуть шершавый палец немедленно лёг на её губы, затыкая их. Не грубо, но без возможности возразить. Почти ласково. – Тшш. Сейчас говорю я, забыла? – Уголки губ Беллатрикс дрогнули в слабой, усталой улыбке. Она закрыла глаза, и в этом мгновении она выглядела невероятно уставшей. Её дыхание, тёплое и знакомое, пахнущее чёрным чаем и табаком, обволакивало лицо Гермионы, пытаясь гипнотизировать, притянуть обратно в то спокойствие, которого между ними не было уже очень давно. – Просто ответь мне. Честно. Ты останешься? Останешься со мной, несмотря ни на что, зная всё, что было и что может быть? Или… – она сделала паузу, и в тишине комнаты её слова прозвучали как приговор, – или завтра же я куплю тебе и Кэсси билеты на первый утренний самолёт. В один конец. И больше никогда не найду.       Сердце Гермионы пропустило удар, замерло, а затем забилось с такой силой, что звон отозвался в висках. Тревожность, острая и холодная, поднялась по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки, встретившись с тёплым дыханием Беллатрикс. Весь мир сузился до точки соприкосновения двух лбов и вопроса, висящего между ними.

***

Гермиона лежала в постели, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Тишина в доме была густой, почти осязаемой – лишь изредка доносилось сонное посапывание из детской, где наконец-то уснула Кэсси. Малышка не давала спать ей всю прошлую ночь – резались зубки, и Гермиона провела эти часы, качая её на руках, напевая уставшим шёпотом бессмысленные песенки. Теперь, когда истощение валило с ног, а веки сами слипались, она из последних сил боролась со сном. Ждала. Ждала Беллатрикс. Та задерживалась на работе уже на четыре часа. «Задерживаюсь, не жди к ужину», – гласило сухое сообщение, пришедшее ещё днём. Но это было три часа назад. В последнее время Беллатрикс часто пропадала – задерживалась до ночи, уходила в офис даже в выходные, возвращалась с таким отстранённым, ушедшим в себя взглядом, будто её мысли были где-то за гранью этого мира. Гермиона замечала это. Справлялась. Утешала себя тем, что у Беллатрикс сейчас новый крупный проект, а она всегда бросалась в работу с фанатичной, всепоглощающей самоотдачей. Но всё же… Тихое беспокойство, как холодная змейка, скользило где-то под рёбрами. Гермиона уже почти провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, когда внизу громко, с дребезжанием стекла, захлопнулась входная дверь. Беллатрикс. Ей повезло, что Кэсси не проснулась от этого грохота. От последующего грохота – Беллатрикс что-то уронила, вероятно, ключи или сумку, споткнулась о коврик, и в тишине дома явственно донёсся её приглушённый, невнятный лепет. Только тогда, сквозь пелену сна, до Гермионы дошло: она пьяна. Очень. Спустя минут десять, наполненных звуками неуклюжего раздевания, спотыкания и сдержанного бормотания, в спальню на прокралась Беллатрикс. Она была только в чёрном кружевном белье, и её бледная кожа в полумраке комнаты казалась лунным светом. Она пошатывалась, едва держа равновесие, икала, и когда её взгляд упал на Гермиону, приоткрывшую глаза, на её губах расплылась широкая, пьяная, совершенно детская улыбка. Её шёпот был громким, с хрипотцой и сипами, звучал гораздо громче обычного голоса. – Я дома. Гермиона слабо, устало улыбнулась в ответ. Она чуть приподнялась на локте, и её взгляд скользнул по силуэту Беллатрикс в темноте – по изгибам бёдер, тонкой талии, растрёпанным чёрным волосам. – Я вижу… Беллатрикс неуклюже, с грацией медведя, забралась на кровать, и лишь теперь до Гермионы в полной мере дошло, насколько та пьяна. Она очень редко позволяла себе такое. Был даже период, когда Беллатрикс полностью завязала с алкоголем – в поддержку Гермионе, когда та была беременна. И тут взгляд Гермионы, привыкший выхватывать детали даже в полутьме, зацепился за её шею. Сердце резко, болезненно ёкнуло, замерло, а потом забилось с бешеной частотой. Зрачки расширились, вбирая скупой лунный свет. На бледной коже, чуть ниже линии челюсти, отчётливо проступало тёмно-багровое пятно. Свежий засос. – Белла… – её голос сорвался, став тонким и хрупким. – Тшш… – протянула Беллатрикс, переваливаясь наверх, накрывая Гермиону собой, и мягко, но настойчиво убрала её дрожащую руку со своей шеи. Её нос уткнулся в хлопковую ткань пижамы, дыхание было горячим и влажным. – Ты… ты мне доверяешь? Гермиона просто замерла. Внутри всё оборвалось и застыло. Паника, острая и слепая, смешалась со страхом и леденящей тревогой. Нет. Беллатрикс не могла. Не после всего. Не после тех клятв, что резали душу, не после долгого, трудного пути к их дочери, не после той ночи, когда она, плача, говорила, что боится быть недостаточно хорошей… Конечно, нет. Но доказательство пылало на её коже, как клеймо. И всё же… её тёплое, тяжёлое тело, знакомые объятия, запах дорогого виски, табака… Гермиона сглотнула ком, вставший в горле, и тихо, почти беззвучно, кивнула. – Мне… нужна только ты… вы… – прошептала Беллатрикс.

***

      Гермиона ощущала этот табак и сейчас, въедливый привкус, который будет преследовать её всю жизнь. Она чувствовала тёплое, тяжёлое дыхание Беллатрикс на своём лице – ритмичное, чуть сбивчивое. Чувствовала её руки – сильные, нервные пальцы, впивающиеся в её предплечья не для боли, а для удержания, будто Беллатрикс боялась, что Гермиона откажется.       Вопрос висел в воздухе, но за ним маячило другое – воспоминание. Леденящая пустота в груди, ночь за ночью, через стол переговоров, и одинокого плача в подушку, когда думала, что Кэсси не слышит. Она пережила это. Выстояла.       И теперь… теперь всё это – эта близость, эти признания, вырванные из самой глубины. В сердце того же урагана, который когда-то разнёс её жизнь в щепки. Смогу ли я пережить это снова?       Она не знала, выживет ли. Не знала, хватит ли у неё сил на второй круг этого ада. Но знала одно: мысль о «завтрашнем самолёте», о жизни, в которой не будет этого дыхания на своём лице, этих рук, этого сложного, разбитого, её человека – была не альтернативой. Беллатрикс была другой формой уничтожения. Медленной, тихой и окончательной.