Пять раз, когда Кроули использовал свой галстук неправильно

Эдем. Первые дни.

Кровлей считал деление на мужское и женское совершенной тупостью. Эта мысль начала зарождаться у него ещё в Эдеме, когда он грелся на Стене, наблюдая за Адамом и Евой. Почему прикрыла грудь только Она? Из-за чего пламенным мечом орудовал только Он? «А Всевышняя?» — подумал Кровлей, переворачиваясь на спину; одна его рука, как и нога, свисала с каменного выступа. — «Почему Всевышняя, а не, скажем, Всевышний? Так ли важны роли мужчины и женщины, которые она пытается заложить в людей?» Кровлей повернул голову, жёлтые глаза лениво следили за собирающей с какого-то дерева плоды Евой. На Ней — сад, дети и огонь на мече. На Нём — охота, защита и тяжёлый физический труд. На Ней грех первороднее, чем на Нём. «Это нелепо», — решил Кровлей, вперяя взгляд в облака. Он выпустил воздух из лёгких с едва слышным присвистом и спрятал лицо в изгибе локтя. «Если Она приложит усилия, то сможет нести меч сама», — продолжал рассуждать он. — «Если Он включит голову, то посидит с детьми. Адам и Ева. Почему не Ев и Адама?» Размышления на Стене Эдема были его единственным развлечением. Кровлей был убеждён, что если не он задумается над этим, то, вероятно, не задумается больше никто. Всевышняя говорила что-то о равенстве всех перед всеми, а потом швырнула его — простого звездочёта! — в кипящую серу. Затем то же сказала и людям, а Сатана велел ему ползти и сделать так, чтобы женщина из-за любопытства стала ниже по статусу. — Начинается, — как-то раз сказал Кровлей своему новому-старому знакомому Азирафаэлю. — Начинается что? — Неравенство. То есть, оно и не заканчивалось, но сейчас, с прибытием первых людей на землю, оно обострилось. Человечество найдёт способ унизить друг друга. — Кровлей прижался виском к дереву, под которым они с ангелом сидели. — Не будет уважения. Такого, как у нас с тобой. — Я тебя не уважаю! — Азирафаэль вскочил и опасливо попятился, вытаращившись на демона так, будто он швырялся углями из адской печи. — Я просто, эм… Не выражаю неприязни. «Что ж, — подумал новоиспеченный демон тогда, — это сродни уважению». Спустя пару тысячелетий Кровлей с ужасом понял, что был прав. Люди непостижимым образом не могли поделить между собой землю, хотя казалось, что они должны были любить друг друга, как родных. Демон знал, что в будущем ад и рай схлеснутся с людьми, и это пугало. Не потому что победит какая-то из первых двух сторон, а потому что проиграют те, кто не могут найти мира даже между собой.

* * *

2000 г. до н.э. Греция.

Почему-то все решили, что тело, которое Кровлей выдали, — мужское. Он долго крутился обнажённым у воды, пытаясь понять, почему свет сошёлся клином именно на мужской ипостаси. Проанализировав и ощупав себя со всех сторон, демон пришёл к выводу, что он похож на Адама чуть больше, чем на Еву: его сосуд не имел округлостей в нужных местах, а волосы вились не только на голове, но и обильно по всему телу. «Ладно, — подумал он, — в конце концов, за мной остаётся право видоизменяться». К искусству корректировки тела из мужского в женское нужно было приловчиться. Кровлей не зацикливался на этом, но всё равно периодически пытался реализовать свой замысел: демон полагал, что женская форма приведёт гораздо больше грешных душ в стены Ада, чем мужская. Внутренне он содрогался от таких мыслей: даже в его голову вбили Божественное разделение на чёткий цветовой спектр без оттенков. Однако некоторые преимущества были даже у демонов: например, никто не смел указывать ему, что нужно носить, поэтому Кровлей своевременно менял одеяния с типично мужских на типично женские и наоборот; комфорт был превыше всего. В Египте он предпочитал обматываться льняными тканями ниже пояса, а под конец тысячетелетия переметнулся на длинные женские платья, материал которых не натирал кожу так сильно, как было с грубыми тканями мужских одежд. К сожалению или к счастью, человечество было уж слишком непостижимо для того, чтобы перестать развивать собственный маразм. Любой взгляд, который отличался от твоего собственного хоть на йоту, тут же был обруган и вполне мог стать причиной большого конфликта. И да, речь не только о философских взглядах. Кровлей любил красоваться. Ему нравилось то, как умело он шёл в ногу со временем и умудрялся подстраиваться под каждую эпоху, легко вливаясь в неё даже со специфичными внешними качествами. Он думал так ровно до тех пор, пока дети при взгляде на него не начинали реветь. Это уже было выше его демонической силы воли; и если бы он нашёл в себе силы быть достаточно честным в проявлении чувств, то признался бы, что Маленькие Люди забавные. Они мыслили иначе, у них не было чётких представлений о добре и зле, правильности и грешности. Дети различали только строгое родительское «можно» и «нельзя» или произнесенную в нужной интонации полную форму имени. Сознание ребёнка было менее восприимчивым к вселенской грязи, поэтому Кровлей так ценил их общество. А плакали они не из-за страха змеиного взгляда, а из-за опасности, которая может за ним скрываться. Поэтому когда какой-то неизвестный гений изобрёл очки с тёмными стёклами демон был в совершеннейшем восторге. Человечество росло над собой не в моральном плане, а в трудовом; изделия совершенствовались, на смену одному дизайну приходил другой, и Кровлей лишь поражённо (и немного нервно) улыбался, прекрасно зная, чем это обернётся: люди натравят свои гениальные идеи друг на друга просто потому, что в очередной раз не сойдутся во взглядах на всякие мелочи. В некоторых уголках земли, например, кто-то решил, что длинные волосы — это символ либо распутства, либо слабости. Символ женщины, причём не в самом хорошем смысле (такая же тупость, как и считать, например, напыщенного Гавриила прородителем добра и света). Кровлей скрежетал зубами от отчаяния: ну как же вы, такие, казалось бы, умные создания и самостоятельно мыслящие организмы пришли к такому идиотскому выводу? — Сначала вы делаете что-то гениальное, а потом обязательно компенсируете это какой-нибудь совершенной тупостью. Вот ты, Селена, — Кровлей внимательно посмотрел на девочку. — Если бы что-то хотела изменить в мире, то что бы ты изменила? Селена — бледнолицая девочка лет семи с вьющимися чёрными волосами — сосредоточенно потёрла лоб. Она поправила смятый уголок своего зелёного платьица и, шмыгнув носом, гордо заявила: — Я бы хотела сделать так, чтобы вы не стригли волосы. Кровлей улыбнулся. — А если мыслить масштабнее? Девочка задумалась. Она поковыряла ногтем глину, которая лежала перед ними на деревянном столе и, бегло оглянувшись, быстро зашептала: — Мама говорила, что длинные волосы — это символ власти, поэтому в наших сказках боги изображаются с длинными волосами. Она перевела дух и добавила: — Я бы написала сказку о вас. Это если машш… мамшт… масш-ш-штабнее. У вас хорошо получается лепить кукол. Вы бы были… Богом Куклолепом! — провозгласила она, белозубо улыбаясь. «Всем бы такой позитивный и лаконичный взгляд на бытие», — подумалось демону. — Ладно, лунный светик, давай покажу тебе, как работать с глиной. — Кровлей стянул с шеи красный платок с позолоченным узором. — Воплотим сказку в реальность. Только Богом Куклолепом в ней будешь ты. — И он, потянувшись, аккуратно завязал платочек над лбом девочки, убирая волосы от лица, чтобы они не мешали при работе. Селена просияла. Кровлей подумал, что не так-то ему и нужен этот его шейный аксессуар.