Silentium

…хотя бы для тебя,

моей маленькой бледной принцессы

рыл могилу, наслаждаясь процессом;

и теперь, я даже рад, если честно,

что на двоих в ней достаточно места.

      Пётр вышел из дома своей семьи, и осенний питерский ветер немилосердно ударил практически с размаху его в лицо, заставляя поднять воротник куртки и втянуть голову в плечи. Он кутался, чуть подрагивая, и шагал быстрее, пытаясь согреться в движении, не понимая толком — только ли погода вызвала неприятный озноб внутри, или он как-то слишком сильно успел себя накрутить.       Изначально ужин в родительском доме обещал быть приятным моментом среди рядовых серых будней — живя отдельно, он тянулся к своей большой семье, поэтому частенько захаживал, когда позволяло расписание. Мама привычно пыталась накормить его получше, сетуя на то, что вряд ли сам он контролирует такой важный аспект жизни для профессионального спортсмена так, как нужно. Разговор крутился вокруг семейных новостей и приколов, которые раздавали младшие, вокруг быта, работы, его тренировок, потом, как часто это бывало — мелкие расходились по своим делам, Петя же оставался с мамой, и разговаривали они на более интересные темы. Он любил слушать рассказы, связанные с её работой врача, так как сам достаточно долгий период жизни думал, что пойдет по этому пути. Да и затаенно радовался, что они все уже выросли более менее, и мама теперь намного больше времени могла уделять любимой работе — от более глубокой практики при постоянном совершенствовании и своих теоретических знаний, участвуя в разных профессиональных мероприятиях.       За неторопливо остывающитм чаем, она, глядя куда-то мимо него, в пространство, заполненное памятью о тяжелом, вдруг начала рассказывать тихим голосом:       — На конференции совсем недавно разбирали уникальный случай. Девушка, двадцать два года. Поступила с кашлем, одышкой. Ничего не помогало. Умерла, можно сказать даже… сгорела за очень короткий срок.       Петя каким-то машинальным жестом заправил волосы за уши и перестал крутить ложку на столе, обращаясь в слух.        — От чего?       Мама вздохнула, сняла очки и протёрла их краем домашнего платья, а потом каким-то несвойственным ей жестом коротко растерла лицо, словно собираясь с мыслями.       — На снимках, а потом и на вскрытии… в лёгких, бронхах… нашли цветы. Ромашки. Корни, стебли, бутоны. Они росли буквально сквозь плоть, и, в конечном итоге, вызвали легочную недостаточность.       Какое-то едва уловимое понимание мелькнуло у него на задворках памяти, но это было чем-то настолько отдаленным, что едва ли Петя его уловил. И потому фыркнул лишь, не веря своим ушам.       — Что, прости? Цветы? Это как вообще?       Мама перевела на него задумчивый взгляд светлых глаз, которые в полумраке кухни показались ему полупрозрачными.       — Ханахаки. Болезнь такая. По сути, это психосоматика, перерастающая, к сожалению, во вполне себе реальные физические проявления. Цветы растут в лёгких от неразделённой любви. Встречается… — она задумчиво стучала пальцами по столу, словно пытаясь дать конкретики, понимая, что сыну всегда важны были цифры. — Что же, там статистика, буквально, как у редкого генетического заболевания. Я сама читала об этом давно в старых учебниках, думала, даже… это врачебный фольклор какой-то. Но, оказалось, что нет. Существует. — поясняла она ровным, усталым голосом опытного врача, видевшего всякое, но во взгляде ее была неподдельная грусть.       Грусть за ту девушку, которая предстала перед ней вполне реальным человеком, и за абсурдность такой смерти.       Теперь же, бредя по темным улицам к своей квартире, Петя мысленно то и дело возвращался к этому рассказу. К своим уверениям для разволновавшейся вдруг мамы о нем — что ему до всех этих любовных переживаний, как до луны пешком, да и к самой сути истории тоже. Его рациональный, вышколенный точными науками и биомеханикой спорта ум отказывался воспринимать всерьез эту информацию.       Цветы. В лёгких. От невзаимной любви.       Это звучало как сюжет самого упоротого аниме или сентиментального романа, какие он ни за что бы не стал поглощать — да хотя бы чисто из принципа даже.       — Бред же какой-то, — твёрдо сказал он сам себе, вдыхая колкий прохладный воздух. — Полная антинаучная чушь. Должно быть, это какая-то недиагностированная вовремя инфекция, типо редкой формы грибка, или что-то ещё…       Но было в его характере нечто такое, что заставляло иногда включаться другой его ипостаси. Вероятно, той, что позволяла пропускать через себя целые пласты разного искусства, а потом выражать это на льду в разных драматических, зачастую неоднозначных образах. А может, просто банальное любопытство. То самое, что заставляло его копаться в физике прыжков и слушать подкасты о квантовой механике.       Уже дома, наливая себе воды, он устроился за ноутбуком.       «Hanahaki disease. Клинические случаи. Симптоматика».       Погрузился в бесконечный скроллинг и чтение. Медицинские отчёты, в основном из Восточной Азии. Сухие, безэмоциональные описания, сплошь наполненные медицинскими терминами: «кашель с лепестками или целыми соцветиями», «ощущение инородного тела в грудной клетке», «прогрессирующая дыхательная недостаточность». Этиология — сильное, безответное романтическое чувство. Патогенез — загадка. Лечение — два пути: достижение взаимности чувств или хирургическое удаление, сопряженное потерей связанных эмоций и общей сильной эмоциональной притупленности. Без лечения, прогноз — не больше двух-трех лет. Иногда сильно быстрее.       А последствия операции… Петя, прочитав подробно, даже словно коротко ощутил на себе этот холод полнейшей отстраненности. А ещё вдруг вспомнились дементоры из небезызвестной вселенной и их поцелуй, высасывающий душу.       Спустя пару часов такого путешествия по самым отдаленным и непритязательным уголками сети, Петя откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на затылке.       Жуть. Чистая, сюрреалистическая жуть какая-то, если честно.       Представить, что собственные чувства могут из-за какого необъяснимого до сих пор внятно наукой внутреннего сбоя материализоваться и начать физически убивать тебя… это было за гранью.       Он потёр лицо ладонями, пытаясь отогнать мрачные мысли. Его жизнь была понятна, вывереюна и четко структурирована: лед, тренажерка, институт, анализ тренировок и программ, домашка, сон. Чувства, особенно такие серьезные и громоздкие, как любовь, в эту структуру не вписывались совершенно, особенно сейчас, в пик карьеры и в разгар учебы. Испытывать такое ему по умолчанию казалось неэффективным, слишком энергозатратным. Да и неминуемо ведущим к разного рода ошибкам.       Петя предпочитал ясность ума и холодный рассудок. Раздражало даже и то, что он весь вечер об этом думал и не мог уже выкинуть из головы и подобные описания, и сопровождающие фото и совершенно не понятно к чему рождающиеся к голове новые образы, вызванные впечатлением о таком его сегодняшнем открытии. Зачем вообще мама рассказала об этом? Ему казалось, родители даже рады, что он не пытается балансировать, как многие другие из его окружения между серьезными отношениями и делом. Ведь все впереди как будто бы, к чему торопиться? А полуслучайные интрижки не так уж и много времени отнимают. Но тут, видимо, она просто переложила сильные впечатления невольно на своего вечно молчаливого и отстраненного сына. Обычный момент, ничего такого. Пора бы уже и свое внимание переключить со всех этих разговоров.       Он даже ленту соцсетей стал скроллить, пытаясь получить тот самый быстрый дофамин и отвлечься на бесконечные видео со всякой дурацко-смешной ерундой от Влада в директе, скидывая попутно что-то в ответ. Залипал на фотографии и истории знакомых, в основном из их фигурнокатательной тусовки, чем занимался, вообще-то, не так часто. Сыпали контентом в основном девочки, но едва ли ему были интересны их намеренно вылизанные фото с макияжами, шмотками, ледовыми выступлениями, работой в медиа и всякое такое. Лишь редко попалось что-то живое и не такое дистиллированное в историях. Ну а кринжа от того же Галлямова ему и в жизни хватало — он делил с ним каток уже несколько лет, там что ни день, то бесконечный контент с непрошенными показательными выступлениями.       Одно же фото в ленте, словно на злобу дня, его взвинченный мозг быстро выцепил. Давно знакомая девушка, титулованная фигуристка, а теперь почивающая на своих лаврах знаменитость, позирует в раздевалке после выступления в шоу. Она ещё в коньках и в вычурном платье, при полном макияже — тонкие пальцы обнимают большой букет цветов нарочито нежно, и вокруг неё чуть ли не оранжерея целая из корзин и разных букетов, перебитая лишь немного мягкими игрушками.       Фирменная широкая улыбка, незатейливая подпись, сердечки и эмодзи — Алина Загитова благодарит поклонников за теплый прием и их отдачу.        Петя нервно сглотнул, то и дело перебегая взглядом от её ослепительно-сладкого выражения лица к цветам, которыми они была завалена, и почему-то ему стало не по себе, хотя картина была типичная до зубного скрежета. Девушки-фигуристки часто таким образом благодарили своих фанатов. Его самого фоткали с пакетами, а ему до их титулов было как до луны пешком, да и парней никогда так не заваливали цветами. А тут…        Цветы, цветы, цветы.        Разных форм и видов, живое совершенство почти что, облаченное в самый популярный подарок.        Красивый жест выражения благодарности, признательности, любви даже.       Да, красиво. Пока они не начинают рвать тебе легкие заживо, и ты ими не блюешь от неё же, умирая.       Петя быстро заблокировал смартфон и откинул его в сторону, словно он обжег ему пальцы. Перед глазами теперь была ещё и её такая восторженная улыбка. Но это, наверное, ничего.        Это так и должно быть — девушки должны улыбаться цветам, а не умирать от них.        Вот только цветы теперь ему видеть совсем не хотелось.        Петя встал, подошёл к окну, где темно-синий город уже потихоньку укладывался спать. Он приоткрыл форточку, впуская бодрящий свежий воздух и разгоняя этот тревожно-цветочный морок в комнате без единого цветка, сделал глубокий вдох — чистый, свободный. Никакого кашля, никакого давления внутри, никакого першения, слава тебе Богу.       Никакого духа даже дурацких лепестков и близко.       Он мысленно вернулся к статьям, обещая себе, что это в последний раз, и он оставит всё это в сегодняшнем вечере. Болезнь была редкой до абсурда. Шанс заболеть ничтожно мал. Его это не касалось, да его это и не могло коснуться. У него не было никакой «неразделённой любви», и взяться ей было тоже неоткуда. Иногда — легкое любопытство к каким-нибудь девушкам. Вполне здоровые эмоции.       Выключая ноутбук, он устроился в кровати, толком не раздеваясь даже. Но сон не шёл уже до абсурдности совсем. Перед глазами, против его воли, снова вставали строчки: «…болезненный кашель с лепестками… ощущение роста цветка в груди… давящее, распирающее…»       — Чушь, — сурово сказал он себе в темноте, призывая забыть уже и успокоиться. — Абсолютная чушь.       Он повернулся на другой бок, стараясь сконцентрироваться на тех делах, что ему нужно сделать завтра. О парах с утра, о завтрашней тренировке, о новой расстановке элементов в программе, которую надо сначала мысленно уложить.       Но на краю сознания, как въедливая мелодия попсовой песни из утреннего радио в машине, крутилась одна мысль: а каково это — любить настолько сильно? Настолько безнадёжно? Так, чтобы твоё тело начало умирать от этого?       Петя резко натянул одеяло на голову, пытаясь хотя бы так сбить навязчивые мысли.       Это не его история совсем. Не его болезнь.       Он — профессиональный спортсмен, фигурист. Его стихия — лед и все что к нему прилагается. Его драмы — в образах в соревновательных программах, а не в жизни и уж тем более в грудной клетке в прямом и переносном смысле, никаких чертовых ромашек и иных ботанических форм.       Он почти убедил себя и успокоил. Почти.