Silentium

      Соревнования в виде очередного этапа Гран При России в очередном провинциальном городе проходили довольно-таки рутинно, и за третий год бана это уже напоминало какую-то определённую, строгую последовательность, которой никак нельзя поступиться. Нет, конечно, волнение все равно присутствовало, как и радость от понимания того, что зрители тебя ждут и любят, но все равно, внутри тонко и противно что-то не переставало ныть об упущенных возможностях. Век спортсмена короток, вообще-то, и Петя иногда с содроганием думал о том, что время утекало слишком уж стремительно.        Поморщившись таким своим мыслям, он поправил ворот на костюме для своей короткой программы под музыку из фильма «Дюна», которую ему вот-вот предстояло выйти и откатать.       Утекало как… песок сквозь пальцы.       Песок.       Петя вдруг поморщился и с чувством чихнул, как будто ему действительно что-то в нос резко попало.       — Будь здоров, Петечка, — тонкий девичий голос с привычной усмешкой в голосе вырвал его из монотонных мыслей.       Нет, не песок, а… яркие и насыщенные женские духи, видимо.       Он так удивился в моменте, что даже не успел сказать ей «спасибо» — Алина Загитова уже проскакала на своих высоких каблуках куда-то дальше, ловко лавируя между спортсменами, журналистами и прочими людьми, которыми кишели подтрибунные помещения в момент заливки льда — легального перерыва для всех, пока последняя разминка мужчин-одиночников, в которой он выступал, готовилась к выходу на лёд.       Странно, но такое кратковременное «столкновение» с ней подействовало на него тем самым отвлекающим образом, после которого напряжение спало и стало чуть полегче.        Ну, типо, как когда тебе прилетает игрушкой по голове с трибун, например.       Насмешливое «Петечка» все еще звенело в голове, когда он уже разминал прыжки на начавшейся шестиминутке.       Нелепость самая настоящая.       Но непрошеная улыбка упрямо растягивала губы.       Свою короткую программу он откатал с помаркой на каскаде, что стоило ему лидерства, но промежуточное второе место было неплохим результатом по умолчанию.        Уже после, его мысли, обычно сфокусированные на каждом мускуле, и на каждой секунде того, что происходило на арене, разбирая собственный прокат и ошибки, были рассеяны. Он ловил себя на том, что слишком уж вглядывается в толпу за бортиком, хотя едва ли он там мог что-то новое увидеть.        Точнее, кого-то. Впрочем, труда это ему почти не составило.       Потому что Алина была вездесущей и слишком яркой во всех смыслах.        Её смех, чуть детский и заливистый, звенел то там, то тут. Она мелькала в толпе журналистов, сверкая в камеру ослепительной улыбкой и яркой короткой шубкой поверх чего-то достаточно облегающего.        В перерыве она взяла у него небольшое интервью для дополнительного контента.        Стандартные вопросы, стандартные ответы, казалось бы, но в конце он и сам согнулся от какого-то совершенно несолидного ржача, пока она отстегивала петличку с микрофоном от воротника его олимпийки. Это было странно для его закрытой натуры интровертного гика, но с ней у него как-то за годы знакомства получилось установить контакт, и поэтому в ее кадре ему было проще общаться.        Петличка, видимо, зацепилась за нитки на кромке его воротника, и Алина чуть приблизилась к нему и нахмурилась, пытаясь разобраться, что там случилось.       А он невольно уставился на её лицо слишком близко, и там, под тонким слоем косметики разглядел и синяки под глазами, и ранки на накрашенных губах. И это все как-то плохо вязалось с её безукоризненным лоском.        Непонятная тревога лизнула загривок холодом, вспомнились фото с цветами, но Петя тут же мысленно себя одернул, злясь внутренне. Вот уж не думал, что он такой впечатлительный…        «Бред, — снова сказал он себе. — Мамина история всколыхнула нервы. Она просто устала.»       Едва ли он сам лучше выглядел после всех этих перелетов и прочих радостей жизни на чемоданах.       Но когда их взгляды встретились, он искал невольно в её темных глазах тень напряжения. Ничего. Только привычный блеск и лёгкая, чуть насмешливая искорка, будто она читала его мысли и смеялась над его беспокойством.       Так-то лучше.       После окончания соревнований он задержался в раздевалке, разбирая сумку дольше обычного. Когда вышел, автобус для спортсменов уже уехал. Проклиная себя за непунктуальность, он достал телефон, чтобы вызвать такси, как услышал знакомый голос:       — Потеряшка? Местные автобусы ждать не любят.       Алина стояла чуть поодаль на крыльце, он её и не заметил сразу. Даже расслабленно подпирая боком колонну, она выглядела так, словно позировала в этот момент для фото, и он невольно проследил взглядом линию ее высоких сапог от каблука до самого начала колена, отчего-то почувствовав в груди странное волнение. Она подтянула перчатку на одной руке, потом вернула взгляд в экран последнего айфона. Петя на мгновение залип на брелок с бусинками, который она крутила наманикюренным пальчиком другой руки, без перчатки.       — Да, — буркнул он спустя чуть затянувшуюся паузу, не особо контролируя сварливые нотки в голосе. — Сам виноват.        — Не парься, мне уже назначилось, — красноречиво и вот так вот просто позвала его с собой Алина.  — Ты до отеля же?       Она смотрела прямо, и Пете вдруг показалось, что она проследила его такой откровенный взгляд, и он совершенно по-дурацки почувствовал себя застуканным.       Он кивнул, старательно делая вид, что его страсть как интересует положение собственных наушников на шее.       Когда машина приехала, Алина была опять такой стремительной, что он совершенно не успел открыть ей дверь, хотя репетировал этот жест в своей голове почти всё то время, что они ожидали машину. Ну, или он был таким тормознутым.        — Тебе… куда перевести за такси? — спросил он чуть сдавленно, цепляясь за последнюю попытку выглядеть хоть как-то прилично в ее глазах.       Алина смешно поджала губы и сделала картинный вид, что серьезно задумалась, но отмахнулась довольно-таки категорично.       — Оставь себе на мороженку.       Петя закатил глаза. Дурачество.       В такси пахло её духами — теми самыми, которые его настигли сегодня перед стартом, и Петя вдруг понял, что он как-то слишком обращает на них внимание. Она болтала о прокатах, о каких-то нелепых костюмах, которые ей где-то там предложили, о том, как устала от каблуков. Он отвечал односложно в большей степени, хотя и не мог удержаться от смеха от её чуть нелепых, но довольно милых шуток. Она казалась такой же лёгкой и невесомой, как всегда.        В отеле они вышли из лифта на одном этаже — её номер был в другом крыле того же коридора. Разговор неожиданным образом все разгорался, причем несло уже больше самого Петю. Он как-то расслабился с ней, а ещё безудержно вёлся на то, как она то прятала смешки в кулак, то уже откровенно хихикала, чуть стреляя глазами из-под длинных ресниц на его довольно-таки проходные по его мнению шутки, и старался изгаляться все больше. Поэтому расходиться вот так вот сейчас не хотелось совершенно, но что сказать… Алин, постой ещё со мной, я тебе ещё не весь свой стендап айтишника-детсадовца рассказал, основанный на старых мемах из нижнего интернета?       Это было бы слишком странным даже для него.       Однако, проходя мимо ниши с большим окном и широким подоконником, Алина сама вдруг остановилась.        — О, смотри, какой вид. Город как на ладони. Можно посидеть здесь чуть-чуть… никого нет.       Не дожидаясь его ответа, сама уже скинула шубку и устроилась на подоконнике, закинув ногу на ногу в узких брюках, от чего её кожаные сапоги чуть скрипнули. Внутри что-то шевельнулось приятным волнением — наверное, она почувствовала момент, и сама предложила вот так вот… опять же, просто.       Петя присоединился почти что с радостным нетерпением. Они сидели рядом, глядя на вечерний город. Разговор потёк сам собой — помимо шуток, о прослушанном, о просмотренном, о съеденном, даже, и в целом, об абсурдности жизни на чемоданах. С привычной, лёгкой иронией она подтрунивала над его мрачным музыкальным вкусом, он парировал насчёт её любви к бесконечным фоткам и ярким шубкам. Впрочем, такое бывало и раньше. Комфортное, странное ощущение взаимопонимания двух людей, которые вроде бы совсем с разных планет.       И вот, посреди её смеха над его повествованием про впечатления от стажировки у Авербуха во время работы над произвольной, её лицо исказилось. Пока он отвлеченно болтал, Алина спрыгнула с подоконника и как-то неловко потянулась, словно пытаясь вздохнуть поглубже. Впрочем, слушала его все еще внимательно — только чуть переступила сбивчиво на каблуках, и коротко вздохнув, нашла плечом опору на стене. Петя заткнулся сразу же и машинально подхватил — на контрасте с его широкой ладонью её запястье показалось ему почти что птичьей лапкой — он и не замечал, какие у неё тонкие и холодные руки.       Алину тем временем вдруг сотряс кашель — нехороший такой, почти лающий. Она отвернулась от него к стене, закрываясь, а сама хрипела и словно задыхалась. У него же внутри очень быстро поднялась волна тревоги, которая настигла ещё днем, а потом совсем затихла после их легкой, шуточной беседы.        — Алин, воды? Как помочь? — собственный голос звучал слишком испуганно.       Она лишь предупреждающе выставила ладонь, выкручивая руку. Словно в какой-то дурацкой замедленной съемке он заметил, что она подставляет её ко рту, но её волосы закрыли почти весь обзор.       — Подай сумку… пожалуйста, — тихо и сипло попросила она почти что умоляющим тоном. — Там пачка салфеток сверху… достань.       Сама опустилась на корточки, словно стоять ей стало совсем невмоготу, и он стремительно сел рядом с ней, протягивая пачку.        И наконец увидел её лицо.       Побледневшее.        На губах — пара капелек крови, в ладони, которую она сжимала, он так же заметил кровь и что-то контрастирующее синее между пальцами.       Когда он понял, что это, помогая ей вытаскивать салфетки, у него внутри что-то оборвалось будто бы и заледенело от ужаса.       Синие лепестки.       — Это… — выдохнул он. — Это же… черт, Алина!       — Ты… знаешь?       Он медленно кивнул.       Алина поморщилась и отвела чуть слезящийся от кашля взгляд — явно не хотела никак распространяться на эту тему.       — Да, — коротко ответила и встала, чуть пошатываясь. Он мигом подхватил её опять. — Но я ещё просто устала за день, сапоги не очень удобные. Ты не думай, что я на ногах стоять не могу.        Честно говоря, ему захотелось подхватить ее всю на руки — такой хрупкой она показалась в моменте, но он не решился. Все же, лишнее это совсем, но... просто помог дотянуть ей до лавочки.       — Дурацкие каблуки, — она улыбалась, но Петя не мог не видеть, что теперь это было напускным. Ее лицо чуть разгладилось, пока она разминала ступни, и она стала выглядеть так же, как и до своего приступа — красивая, просто уставшая.        Лишь капелька крови, забившаяся в трещинки губ, да блестящий, но уже не от радости взгляд жгли Петю, напоминая об очень плохом.       — И давно это… у тебя?       — Так, только не надо делать такое скорбное лицо, я ещё жива, — приподняла уголок губ она и слегка щёлкнула его по носу, от чего он сразу смутился и сразу же отпрянул. — Вялотекуще — давненько, сейчас просто небольшой пик случился, и как назло, когда съемок много. Капельницы у моего врача слегка выводят в ремиссию, но надо хотя бы до Москвы доехать.        Петя знал, о чем она, не зря же облазил все немногочисленные сайты. Есть специальное активное вещество, которое на время усыпляет бутоны, но это все равно не панацея, так… временная мера. Вылечиться окончательно можно лишь добившись взаимной любви, а так, даже с лечением срок короткий. Во всяком случае, дольше трех лет никто не проживал. Он вздрогнул, вспоминая об этом.       Ещё Петя знал, что они с Алиной одногодки. Ей сейчас тоже двадцать два… Алина прекрасна, молода и успешна. У неё оглушительная карьера в фигурном катании сложилась, сейчас она востребована — и это все это вот так оборвется, чтобы… умереть от редчайшей и абсурдной болезни, не дожив и до двадцати пяти от того, что какой-то идиот не полюбил её? Пете это кажется страшной несправедливостью, какой-то ужасной насмешкой судьбы.        Да как вообще можно её не полюбить?       — А ты… говорила… с тем, ну… с ним? — он заметил, как сжалась её челюсть и как она отвернула взгляд. — Подожди, я же не прошу имен, я прекрасно понимаю все. Просто…        — Это бесполезно, там и так все понятно, — в её голосе вдруг прорезались непривычно твёрдые нотки. — Не было бы этих цветов тогда.       — Но я читал… что иногда, может быть, от незнания. Есть шанс, понимаешь?       — Петечка, — вздохнула она устало и дотронулась на мгновение до его волос так, словно это его надо было утешать, а не ее. Взглянула чуть снисходительно, совсем как на ребёнка. — Был бы шанс, я бы его не упустила. Не все так просто. У человека совсем другие планы, у него, можно сказать, только дела в гору пошли. И еще совсем нет времени. Ему не до любви глупой девчонки, которая заболела какой-то редкой хренотенью.       Такое пренебрежение к себе, которое он совсем не ожидал услышать от нее, ударило его по нервам.       — Ну зачем ты так… какие могут быть планы, если жизнь человека стоит на кону?       Алина нахмурилась так, словно эти слова его причинили ей боль.       — Так, не будем, — ее тон прозвучал уже совсем безапелляционно. — Мне больнее от этих разговоров, они… не помогут ведь. И да, я оценила твое внимание, но вообще это совсем не твое дело.        Петя пристыженно опустил голову.       — Да, я… извини.        — Но… не говори никому, прошу, — чуть мягче произнесла она. — Конечно, это невозможно совсем держать в секрете, но знающих очень немного. Я не хочу, чтобы это просочилось раньше времени — а то начнется…       — Д-да… ты можешь не сомневаться.       — Отлично, — Алина опять растянула губы в неестественной улыбке, которая так отличалась от той, что была до ее приступа при нем, что у него все перевернулось опять внутри. — Не дрейфь. Да и вообще забей.       Коротко потрепала его по щеке, резко развернулась на каблуках и ушла. А Петя ещё долго пялился ей в спину, пока она совсем не скрылась.       Забить? Он уже отчетливо понимал, что едва ли сможет.       В своём номере он долго не мог уснуть — абстрактная болезнь обрела лицо, имя и смех, а еще хрупкие запястья. Он видел, как Алина пыталась шутить даже сквозь приступ удушья, видел стыд и смущение, промелькнувшие в её глазах.       «Как ей можно помочь?» — этот вопрос бился в его голове, как мячик об лёд.       Варианты из просмотренных бесконечных статей всплывали сами собой. Взаимность. Невозможно, если не знать объект. Та самая редкая и спорная операция. Или потеря чувств… он представил Алину без этой её искры, без иронии, без того огонька в глазах. Пустую оболочку. Это было почти так же ужасно, как и сама болезнь.       Петя беспрестанно ворочался с боку на бок. Его рациональный ум пытался выстроить план, хотя едва ли он был жизнеспособным, но ему так было легче. Узнать, кто этот человек. Заставить его одуматься. Но как? Шантаж? Уговоры? А если она ни за что не скажет? А если этот человек действительно её никак не может полюбить, как она сама и считает? Да и кто так делает, это же вообще настолько личное, что... да и какое право у него есть на это, кто он сам-то ей?       Никто.       Петя сел на кровати, запустив пальцы в длинные волосы. Он дал слово молчать. Но он не давал слова бездействовать. Алина, со всей своей показной лёгкостью, умирала. И он, случайно став свидетелем этого, не мог просто отойти в сторону и продолжать беспечно решать задачи и отрабатывать каскады с четверными, пока её лёгкие заполняются синими цветами.       Он не знал, что делать. Но он знал, что должен что-то придумать.