Silentium

      Когда Петя вернулся домой в Петербург после этапа, дни превратились для него в навязчивый бесконечный ритуал. Помимо привычных пар, тренировок, льда и анализа элементов и прокатов  — постоянный, подспудный поиск. Он снова и снова возвращался на те самые форумы, проглатывая то личные истории, то отчаянные советы, стараясь не обращать внимание уже на откровенное мракобесие. Его рациональный ум кричал, что это всё ерунда, но другой, словно какой-то невиданный до этого момента глубокий инстинкт цеплялся за любую, даже самую тонкую ниточку.       «Ингаляции с эфирными маслами эвкалипта и мяты могут временно уменьшить отёк дыхательных путей», — писал один пользователь.        Петя машинально сохранил рецепт в избранное.        «Некоторые отмечают облегчение после сеансов глубокого массажа грудной клетки и спины», — сообщал другой.        Он нахмурил брови, живо представляя это. Попытался себе на грудь надавить, словно всерьез хотел поупражняться прямо сейчас, но, задумавшись, пережал и ойкнул.       Мда уж.       А потом он наткнулся на ветку, которая заставила сначала его кровь прилить к лицу, а потом отхлынуть, оставив ощущение ледяного стыда, расползающегося от самой макушки до кончиков пальцев ног практически.       «Есть неподтверждённые данные, что физическая близость, секс с партнёром, которому доверяешь, может дать временное, но сильное облегчение. Оргазм как мощный выброс эндорфинов и перезагрузка нервной системы. Не обязательно с объектом любви, главное — безопасность и доверие. Тело на время «забывает» о тоске, сосредотачиваясь на другом».       Он резко закрыл вкладку, будто поймал себя на чём-то донельзя неприличном. Это было… цинично. Утилитарно даже, в каком-то смысле. Использовать такую интимность как лекарство? Пока мысленно он отфыркивался сам с собой, какая-то часть воображения, предательская и живая, услужливо рисовала картинку: приглушенный свет, драпировки белья, её кожа под его пальцами, её сбившееся дыхание, но уже совсем не от кашля…        «Кошмар. Она же страдает. А ты о чём?» — он с силой растет ладонью лицо, пытаясь выгнать все эти образы, мысленно выругал сам себя.        Но искра, разожжённая этой картинкой, уже тлела где-то глубоко внутри, смущая и притягивая одновременно.       Он вдруг стал писать ей. У них был открыт диалог, но там, пожалуй, скорее перекати поле было — лишь парочка сообщений, связанных с делом во время шоу весной. Писал неловко, неуклюже, как умел. Ссылался на смешные видео, на абсурдные новости, на треки, которые, как ему казалось, могли бы ей понравиться уже из его предпочтений. Он не лез с расспросами, не давил жалостью. Просто был рядом. Виртуально. И к его удивлению, она отвечала. Сначала сдержанно, потом всё охотнее. Иногда в её сообщениях прорывалась её настоящая, не телевизионная ирония, иногда — усталость. Потом она сама стала расспрашивать его о музыке — кажется, ей нужен был рок разной степени всратости для идеи какого-то шоу. Но однажды она написала коротко: «Спасибо. За то, что не даёшь закопаться в себе. Это… приятно». Эти слова согрели его сильнее любого комплимента.       Следующие соревнования проходили чуть меньше чем через месяц.        Петя со всей питерской сборной прилетел раньше, чем ребята из Москвы. Не факт, конечно, что Алина должна была с ними быть обязательно… но рейсов в этот отдаленный город было не так чтобы много очень. Он старался уговорить себя не выглядывать её, и у него это даже получалось — и впервые за долгое время согласился на сомнительные культурные мероприятия в номере Саши Галлямова и Глеба Лутфуллина. Всё, лишь бы хоть чуть-чуть отвлечься, хотя увидеть её почему-то хотелось нестерпимо.       Потому что он боялся. Боялся увидеть, что ей стало хуже.       Они всегда любили похихикать над галлямовской любовью к брендовому шмотью, но тут, когда Саша в полный рост вскочил, чтобы показать слово во время игры в Крокодил, Петю вдруг прошиб холод даже не смотря на нестройный гогот товарищей. На костюме у Саши (типо домашний, но из тех, в чем можно встречать гостей, воображая себя героем фильма) стилизованные синие цветы… ирисы. Петя пялится почти завороженно на лепестки причудливой формы, которые собираются в целые соцветия, понимая вдруг, что за цветы растут в легких у Алины.       Ирисы. Редкие, сдержанные, красивые… смертельно опасные в ее случае.       Он ушел из номера стремительно, придумав на ходу кривую отмазку, потому что вдруг смотреть ему на эти ирисы чертовы ему до одури свербяще-противно.       И его такое тревожное ожидание оправдалось уже очень скоро. На следующий же день, уже вечером, Алина нашла его в опустевшем холле отеля. Без макияжа, в простом спортивном костюме, она казалась совсем юной девчонкой, но непривычно ослабленной. Синяки под глазами были явными, губы закусанными.       — Петя, — позвала она тихо, не улыбаясь. Он подошёл, сердце невольно подскочило от тревоги.  — Мне, видимо… нужна твоя помощь, — выдохнула она, не глядя ему в глаза, изучая узоры на ковролине. — Справиться… с симптомами. Чертовых цветов стало больше. Иногда… не хватает воздуха в середине предложения в эфире. Я не могу так.        Его сердце сжалось так больно, что он на мгновение забыл, как дышать.        — Что угодно, — вырвалось у него с такой искренней, рьяной готовностью, что она наконец подняла на него взгляд. — Скажи, что сделать. Всё, что в моих силах.       Алина закусила губу, смотрела на него прямо и испытывающе, и в её темных глазах шла борьба: стыд, отчаяние и какая-то стальная решимость.        — Ты… ты сейчас в отношениях? — неожиданно спросила она, и её голос чуть дрогнул. — Девушка есть?        Вопрос был настолько не к месту, что он на секунду опешил.        — Э-э… нет, — честно ответил он. — Некогда. Да и… нет никого. А что такое?       Она выдохнула, её плечи чуть расслабились. Потом кивнула, словно подтвердила какую-то свою догадку. Потом глубоко вдохнула, и Петя не мог не расслышать, что этот вдох дался ей с трудом, с еле слышным тонким мерзким свистом.        — Тогда… я хочу попросить тебя об одной вещи. Очень странной. И очень личной, — он молчал, весь обратившись в слух, а Алина тем временем сложила руки на груди и отвела взгляд от него в сторону, продолжая. — Я читала ещё давно, да и слышала… что физическая близость. Ну, секс, короче. С тем, кому доверяешь… может временно облегчить симптомы. Дать передышку, — её тон ускорился, она  проговаривала это быстро, отстранённо, как заученный медицинский факт, но он отметил, что на её скулах проступил бледноватый румянец. Мимика при этом была живой, словно её мысли скакали. — Я не могу… я не хочу идти к первому встречному. Не хочу нарываться на какого-нибудь ублюдка или сплетни. И… я боюсь. Мужчин. В таком контексте. Ты… ты один из немногих, кому я доверяю. Хотя бы немного. Так вот, переспи… со мной?       Выпалив все это, она опять на него посмотрела. Прямым острым взглядом, который будто прибил его, как будто большого мотыля иголкой проткнули.       Мир вокруг в целом как-то замер. Звуки гостиницы — прибывающих лифтов, гвалт людей,  — отступили куда-то в белый шум. В ушах гудело.        Он смотрел на неё, на её бледное, решительное лицо, и не мог выдавить из себя ни единого звука.        Не потому что не хотел.        А потому что внутри всё перевернулось и вспыхнуло. То самое предательское воображение материализовало её просьбу в яркую, огненную вспышку желания.        Да. Его тело кричало «да» раньше, чем успел включиться мозг. И этот немой, животный отклик наполнил его таким стыдом, что он онемел.       Она, видя его молчание, его остолбеневший вид, сжалась. Маска привычной игривой иронии на мгновение соскользнула, обнажив уязвимость и неловкость.        — Ладно, — прошептала она, отводя взгляд. — Я понимаю. Глупая просьба. Представляю, насколько это все возбуждающе в твоих глазах после всех этих разговоров про смерть и… – она невесело усмехнулась. — Блевоту цветами. Извини за беспокойство, забудь, и… да короче, не важно.       Она развернулась, чтобы уйти, и это движение, полное сломанной гордости, вывело его из ступора.       — Стой, — его голос прозвучал низко и резковато. Он схватил её за локоть, стараясь расслабить хватку, но не позволит уйти при этом. В голове крутился хаос — стыд, желание, ярость на себя и какое-то странное нетерпение. — Это… это нечестно всё.        Алина обернулась, смотря на него с немым вопросом. Ему захотелось поморщиться от того, как по-детски сейчас это прозвучало из его уст.       — Неравноценный обмен какой-то. Мне — секс с красивой девушкой, — он с трудом выдавил слова, чувствуя, как горит лицо. — Тебе — терпеть того, кто тебе… не нужен? Разве это справедливо?       На её лице мелькнула тень старой, знакомой ухмылки.        — Так значит, в постели тебя можно только терпеть? — она лукаво сверкнула глазами и улыбнулась не вымученно, а игриво, и на мгновение ему даже стало теплее. — Ты очень скромный для такого хорошенького парня. Не парься. Я не собираюсь теб ни к чему принуждать, это было бы супер странно. Забей. Я… найду ещё вариант.       «Еще вариант».       Эти слова сработали как сильный катализатор. Представлять ее с кем-то другим — чужие руки, прикасающихся к её хрупкой коже, то, что она будет так же уязвима с кем-то посторонним, кто, возможно, совсем не будет понимать, как сильно ей тяжело … это оказалось вдруг невыносимым.        — Где и когда? — выпалил он резко, почти грубо, перекрывая её тихий голос.       Она замерла, широко раскрыв глаза. В них промелькнул шок, а потом что-то сложное для его понимания — облегчение? Страх?        — Через день, вечером. После ваших произвольных уже. У меня в номере, — тихо сказала она, выдернув руку. — 2145. Если… если передумаешь — не приходи. Я пойму.       И она ушла, не оглядываясь, быстро, почти бегом.       Петя остался стоять посреди коридора, чувствуя, как земля уходит из-под ног.        Он только что согласился. На что? На то, чтобы стать для неё человеческим обезболивающим? На то, чтобы воспользоваться её отчаянием, чтобы удовлетворить своё внезапно проснувшееся, низменное желание?       Он презирал себя в эту секунду всей душой.       Но под этим слоем стыда бушевало что-то ещё. Дикое, первобытное волнение почти что. Страх. И та самая искра, раздувшаяся в опасный, манящий огонь. Она позвала его. Не какого-то другого парня, хотя что их, мало сейчас, прям на этом самом этапе? Его. Доверила ему свою боль, свою уязвимость, намеревалась доверить своё тело в самом буквальном смысле.       Весь оставшийся турнир прошёл в тумане. Петя катался на тренировке как робот, не слыша музыки, не чувствуя льда толком, прокаты же получились лучше — удалось даже на пьедестал залететь, но его это почти не трогало даже. Он двигался, улыбался публике, но его мысли были там, в номере 2145. С ней.       Вечером Петя стоял перед дверью её номера, подняв руку, чтобы постучать, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отчего и самому захотелось прокашляться.       Чувствовал себя одновременно палачом и жертвой, спасителем и тем, кто отправляет на плаху.       И он не мог себе ответить, что правильнее, что честнее — переступить этот порог или развернуться и уйти, оставив её одну с её удушающими синими ирисами, мыслями о других и о том, что он так отказался от неё.       Он постучал.