Silentium

      Следующий день, отведённый под показательные выступления, тянулся мучительно долго практически с самого его начала.       На утреннем прогоне Петя механически отрабатывал хорео-движения своей показалки, которую он сочинил на скорую руку, точнее, на ногу, даже — нечто абстрактное с его привычной пластикой и парочкой особо экспрессивных прыжков в шпагате под рок-аранжировку, в драных джинсах и футболке, — но его мысли были сильно далеко и от любимой музыки, и о том, что номер крайне сырой выходит. А мысли крутились вокруг синих лепестков, спрятанных в скомканной салфетке, и хрупких плеч, трясущихся от кашля, прикрытых наигранным смехом.        И мысли эти безызбежно мешали.       Отрабатывая финальное вращение, он не смог набрать нужной скорости, и, потеряв ось, расшатался и как-то несолидно совершенно присел на задницу под вежливое недоумение парочки других одиночников неподалеку.        Вставать не торопился, на мгновение уткнулся лбом в колени. Он злился на свой разогнавшийся аналитический мозг, который иногда просто отказывался слышать команду «стоп».       Да, Петя любил решать сложные задачи, но разве эта находилась в его компетенции?       И, черт, надо было бы давно поставить новый нормальный показательный.       В перерыве он, скрывшись в дальнем уголке ледовой арены, лихорадочно шерстил интернет. Не официальные медицинские статьи, а тёмные уголки странноватых и очень странноватых форумов, где люди, столкнувшиеся с необъяснимым, искали если не очевидные ответы, то хотя бы теории и толику утешения. Там, среди историй о полтергейстах и встреч с НЛО, находились и ветки о ханахаки. Личные дневники отчаяния, написанные обрывочными, нервными сообщениями.       Именно на одном таком форуме он наткнулся на теорию, которая заставила его замереть, почти что пришибленно уставившись в экран телефона.        Пользователь под ником «тот, кто молчит» писал: «Есть гипотеза, что если чувства к объекту никогда не были озвучены, и если эта любовь существует только в голове одного человека как замкнутая система, то и болезнь может развиться «вхолостую», без ведома второй стороны. Но, если признаться и получить взаимность, пусть даже запоздалую — цепь замкнется. Тело получит сигнал, и механизм исцеления запустится. Страшно, да? Слово может убить, а может спасти.»       Слово. Признание.        Это казалось очень простым, таким очевидным и одновременно при этом невероятно сложным решением.        Из всего разговора с Алиной он так и не смог понять — почему она просто не ничего сказала объекту своей любви? Неужели так боялась быть отвергнутой? Да, это понять было вполне себе можно. Но ведь страх смерти должен быть сильнее.       Петя выцепил Алину уже в послеобеденное время. Она сидела в полупустом кафе при гостинице, с ноутбуком, буквально огородившись от всего мира за колонной. Работала над чем-то увлеченно, но лицо был напряженным. На ней был большой свитер, в котором она утопала, и он снова отметил про себя, как искусно её стиль скрывал худобу.       — Можно? — он ткнул пальцем в стул напротив.        Алина вздрогнула чуть опасливо, и он внутренне поморщился от такой её реакции на его голос. В её темных глазах мелькнуло что-то вроде усталой готовности.        — Садись, спасатель, — она улыбнулась, но уже не так инфернально, как вчера, а привычно и мягко. — Чай будешь? Местный американо совсем не лезет ни в какое приличное место.        Петя чуть крякнул от её прямоты и сел, но отодвинул предложенную чашку.        — Я читал кое-что, — вот так вот сразу, без обиняков, начал он, опуская голос. — Про ханахаки.        Она приподняла брови, её пальцы над клавиатурой остановились. Он, тем временем, продолжил.        — Там пишут, что… — он коротким жестом растер лицо, призывая себя не пасовать, раз уж он влез. — Так вот, там пишут, что если не признаваться… своему объекту привязанности, болезнь может прогрессировать просто потому, что чувства не находят выхода. А если сказать… и если они… ну, чувства эти, окажутся взаимны… есть шанс.        Алина медленно подняла на него глаза. Взгляд её был странным — не испуганным, не злым. Скорее…  чуть смущенным,  печальным и бесконечно далёким.        — «Если», — повторила она это слово тихо, как эхо. — В этом-то всё и дело, Петя. Нет никакого «если». Я уверена на все сто. Нет смысла лезть к человеку со своими чувствами, когда знаешь, что в ответ получишь лишь вежливое недоумение или, что хуже, жалость. Черт, да и я просто ненавижу унижаться. И вообще это бессмысленно.        Петя сжал челюсть на такую ее тираду, с трудом подавив в себе желание закатить глаза.       — Но ты же не пробовала! Да ведь? Не пробовала? — в его голосе прорвалось раздражение. Он злился на её покорность, на эту готовность тихо умирать из-за гордости или страха. — Ты даже не дала ему шанса! Может, он…        — Нет! — она отрезала резко, и в её голосе впервые зазвучала не ирония, а настоящая, острая боль. — Не может. У него совсем… другая жизнь, не похожая на мою. И он очень занят. Там для моей любви конченной нет места. И я не хочу взваливать на него такую вину, у него… можно сказать, все только в гору пошло. Карьера, и… ой, да и это не важно вообще.       Её слова, произнесённые с такой ледяной, обречённой уверенностью, обожгли его. Он теперь отчетливо видел, как ей плохо, как она каждую минуту носит в себе эту колючую, смертельную тайну, а она… она опять утешала его. Успокаивала вспыхнувшее возмущение, пыталась погасить его пыл, и его размазывало ещё и от такого её отношения.       — Не принимай так близко к сердцу, — сказала она уже мягче, снова надевая маску лёгкости. — Серьёзно, не стоит. Мои платочки, мои цветочки. Ты своё слово сдержал — не рассказал никому, и не рассказывай дальше, пожалуйста. Этого более чем достаточно. Но не лезь глубже, а? Там… нечего смотреть.       Это было последней каплей. Это смирение, эта жертвенность, эта абсолютная, безумная несправедливость ситуации — всё это вдруг переполнило его. Прежде чем он сам осознал, что делает, он встал, обошёл столик и просто обнял её. Не как поклонник, не как коллега. Как человек, который видит, что другому человеку просто больно и одиноко.       Алина вздрогнула и оцепенела практически. Петя ожидал, что она оттолкнёт, рассмеётся, отшутится. Но она не сделала ничего из этого. Лишь сидела неподвижно, а потом её плечи под его руками медленно, едва заметно обмякли.        Она позволила.        Голова её слегка склонилась, почти касаясь его груди. Они сидели так в тишине полупустого кафе — он, неловко стоя в наклоне, она, позволившая эту минутную слабость.        И внутри у него возникло странное, согревающее чувство. Что-то простое, но сильное: острое желание защитить.        Хоть немного оградить эту хрупкую, упрямую, умирающую девушку от всей той боли, что её пожирала.       Через минуту Алина аккуратно высвободилась, старательно избегая его взгляда, поправила свитер.        — Ну всё, хватит нежничать, — фыркнула она, но голос звучал приглушённо, без той стальной нотки. — У тебя же вечером выступление, надо готовиться. Иди, работай.       Петя кивнул, соглашаясь, и, чуть вздохнув, ретировался, уговаривая себя не оглядываться как последний дурак.       Вечером, перед началом показательных выступлений, арена гудела. Спортсмены разминались, техники проверяли свет и звук, последние приготовления проносились взволнованной рябью по подтрибунным.       Петя, уже в своем подобии костюма, невольно искал взглядом Алину, и нашёл её у борта. Она разговаривала с Даниилом Глейхенгаузом.       Даниил Маркович был тренером и хореографом, молодым и талантливым. В последнем Петя убедился и сам — «Дориан Грей», его прошлогодняя произвольная, прогремевшая в сезоне, была придумана Глейхенгаузом. Он и в этом году к нему обратился за постановкой — и образ Пола Атрейдеса тоже сел на него, как влитой, и уже завоевывал хорошие отзывы по ходу сезона. Глейхенгауз был дотошным — каждый жест, каждая поза имела значение и была выверена, он уделял внимание каждой мелочи, диктовал свое видение костюмов, которое тоже было удачным и тонким.       И именно он много лет работал с Алиной, ещё когда она была действующей спортсменкой. Даже Петя, не так чтобы очень погруженный в женское одиночное, особенно тогда, когда блистала Алина (сам он был тогда сопливым юниором с переломным во всей жизни моментом) помнил, как любили их тандем фанаты в интернете, как на старых фото они смотрелись идеально — он, сосредоточенный и вдохновенный, она, сияющая и доверяющая ему каждое движение. Даниил неоднократно называл её «моя муза», и в этом была не просто профессиональная похвала, а какая-то личная, тёплая интонация. Говорили, он переживал за её выступления больше, чем за других воспитанниц и воспитанников Хрустального.       И вот они стояли сейчас рядом.        Даниил что-то оживлённо объяснял, жестикулируя, а Алина слушала, слегка склонив голову, и улыбалась. Не той ослепительной, телевизионной улыбкой, а какой-то другой — мягкой, спокойной, понимающей. Они выглядели как два человека, говорящих на одном языке, видящих мир одинаково. Как люди, между которыми существует глубокая, не требующая каких-то особенных слов связь.       Глейхенгауз стоял к нему спиной, и поэтому он мог скорее додумать, чем увидеть, как он слегка наклонился к ней вперед — зато её улыбку, глаза, и на мгновение, — подбородок на его плече, тонкую руку на спине, увидел четко.       В взвинченном уже до напряжения мозгу у Пети что-то щёлкнуло. Тихий, но отчётливый звук сцепляющейся шестерёнки.       «У него совсем другая жизнь, не похожая на мою». «Там моей любви нет места». «Не хочу вешать на него такую вину».       Даниил Глейхенгауз. Близкий друг. Наставник.        Человек, который видел её настоящей, задолго до глянца, на протяжении многих лет.        Человек, который называл её своей музой.        И… человек, который прошлым летом женился.        Петя смутно припоминал новости в пабликах и посты инстаграме: счастливые фотографии, красивая невеста, море улыбок и поздравлений.       Он отвернулся, чувствуя, как по телу разливается странное, холодное жжение.        Это же было очевидно. Как он сразу не догадался? Всё сходилось с пугающей, безжалостной точностью. Её болезнь началась или усилилась как раз за последний год. Её уверенность в безнадёжности. Её отказ называть имя — потому что назвать имя женатого мужчины, да ещё и близкого друга, было бы просто непростительным. Её слова о том, что «ему не до глупой любви» — конечно, куда там, у него своя семья уже, карьера, ответственность. На холодную голову Алина была абсолютно права.       Вернувшись в отель после показательных (он откатал свой номер, импровизируя практически, словно выплескивая все эмоции и напряжение — и даже почувствовал отклик трибун), Петя набрал в поиске: «Даниил Глейхенгауз свадьба». Фотографии, интервью, записи с выложенных историй многочисленных знакомых из их общего мира фигурного катания. А дальше рекомендации работали беспощадно, вот и вырезка из какого-то старого интервью: «Алина? Она была и остаётся моей музой. Без неё многие мои лучшие работы просто не родились бы».       Петя поморщился и с шумом выдохнул, отложив телефон в сторону. Внутри него вдруг зародилась очень иррациональная, но искренняя ярость. Глухая, бессильная такая.        Как он мог?       Чертов Глейх. Они ведь все равно продолжали видеться, он продолжал ставить ей показательные программы, номера для шоу. Как можно было быть так близко к такому человеку, как Алина, вдохновляться ею, строить на ней часть своей карьеры, видеть её каждый день — и не полюбить? Пете тут же захотелось стукнуть себя за такую детскую наивность, но почему-то чуть ли не впервые он не знал, как справиться с такими эмоциями. Как мог… просто не заметить, что его «муза» умирает от любви к нему?       Петя представил её — одинокую, кашляющую синими лепестками в своей пустой квартире, натыкающуюся на новости о его счастливой семье. Это было… больно. А потом опять, в реальный, публичный мир, где она старалась быть яркой, красивой, беззаботной и легкой, старалась дарить и другим такое же настроение. Этот контраст показался ему обескураживающим.       Он ничего не собирался говорить ей, да и что он мог бы? «Я догадался, что ты влюблена в женатого Глейха»? Это было бы жестоко даже для такого человека как он, который не особо умеет подбирать слова. И это сорвало бы последние покровы с её достоинства.       Петя лёг на кровать, уставившись в потолок. Это совершенно новое для него открытие повисло тяжёлым камнем на груди. Да, он дал ей слово молчать о болезни, но он не давал слова бездействовать. Ну а вопрос «как помочь?» теперь приобрёл очень конкретные, и от того мучительные очертания. Как помочь, когда объект её чувств юридически и морально принадлежит другой? Раскрыть ему тайну Алины? Предать её доверие самым чудовищным образом? Точно не вариант.       Он зажмурился. Перед глазами стояло её лицо в момент того молчаливого объятия. Такое беззащитное. И он снова чувствовал то странное тепло, желание встать между ней и всем миром, который причинял ей такую боль. Даже если этот мир олицетворял собой человек, которого он сам уважал как профессионала да и как человека.       Вразумительного плана по-прежнему не было и в помине. Был только какой-то странный коктейль из злости с жалостью, и это новое, непонятное чувство — потребность быть рядом. Чтобы она не была совсем одна. Чтобы в её мире, заполняемом синими цветами, был хоть один человек, который знает и который… на её стороне.       Хотя едва ли здесь можно было бы выбирать стороны.