Silentium

      Первая половина сезона пролетала в сумасшедшем ритме, став для Петра размытой чередой льда, перелётов, гостиничных номеров и… Алины.       Которая теперь существовала в его жизни в двух совершенно полярных ипостасях: публичной — лёгкой, блестящей, неуловимой чемпионки с обложки, и частной — хрупкой, циничной, отчаянной и бесконечно манящей девушки, доверившей ему свое тело и свой секрет без всяких сомнений. Петя хранил его под ребрами как что-то священное и ценное, при любом удобном случае проваливаясь в воспоминания о том, что между ними происходило.        Они встречались ещё несколько раз. В его городе, где у нее у самой случалась работа, и Петя уговаривал себя думать, что дела обстояли именно так, потому что в сознании то и дело проскальзывали желанные, но совершенно непрошенные мысли о том, что она могла приехать сюда... ради него. Тут же он торопился себя одергивать. Не ради него, а ради себя. Но не без досады он понимал, что он уже ждет этих встреч.        Сценарий был похожим, но с каждым разом границы между ними стирались, ощущение неправильности у него в сознании притупилось, а само желание становилось все ярче.       Когда проходил домашний этап, она сама написала ему накануне вечером ещё перед началом самих соревнований, скинув перед этим геопозицию:        «Номер 711. Если не передумал. Мне… снова нужно».       Дрожащими пальцами он перешел по ссылке — это был не тот отель, в котором селили сборную и работников телеканала. Другой, из разряда более уединенных, камерных и обособленных.       Петя не передумал, собрался быстро, как будто бы его подгонял невидимый хлыст, так же быстро завел машину и поехал, прячась во влажных сумерках Питера, как в надежном коконе. Он шёл к ней с тем же комом в горле, но уже без парализующего стыда и других разрушительных мыслей. Было больше… жадного ожидания, трепета, предвкушения и желания вернуться скорее к приятному теплу, урвать кусочек страсти и нежности хотя бы так.        Номер был другим, но мягкий полумрак, запах благовоний и зелёный чай оставались неизменным сопровождением. Алина встретила его в этот раз уже по-дорогому — с чуть насмешливым прищуром, обнимая так, словно они были добрыми друзьями. Пете было и истерично-смешно от этого, и в то же время то, что доверия между ними становилось все больше, ощущалось так же явно, как и её тяжеловатые духи, участившееся дыхание и собственный ускорившийся пульс, уже бьющий по вискам.        — Ну что, мой личный доктор-спасатель, — сказала она, наливая чай, не сдерживая лукавой улыбки. — Ты здесь. Готов к повторному сеансу?        — Я у твоих ног, «спасибо» не говори, — парировал он, заставляя себя улыбнуться. — Пациентка выглядит бодрее, но, видимо, нужно ещё…?       Алина ухмыльнулась и шлепнула его по руке, и от этого игривого полуфлирта у него предательски подскочило сердце.        И это была правда, она действительно выглядела лучше — словно больше красок и наполненности проступило в лице, больше живого блеска появилось в глазах и даже больше сладких, нежных оттенков звучало в голосе.       — Временная ремиссия, — отмахнулась она, но в глазах светилось облегчение и что-то ещё, что Петя не мог до конца понять.        Ему вообще от её такого взгляда становилось то жарко, то холодно, и он неизменно чувствовал, как плывет все больше.          На этот раз было меньше неловких пауз, они говорили больше, не выбирая слов и не стесняясь высказывать больше личного. О профессиональном, о коллегах, даже о музыке. Но разговор этот все равно висел в воздухе, как предлог. Потому что настоящее происходило в молчаливых несдержанных взглядах, в том, как её нога случайно касалась его под столом, в том, как он ловил её взгляд на своих руках, как легонько сжимал её прохладные пальцы своими, как бездумно гладил тыльную сторону ладони, словно пытаясь даже так передать частичку своего тепла.        Когда они переместились на кровать, и он, как и в прошлый раз, начал с медленных, почти что ритуальных ласк и движений, она вдруг остановила его, положив ладони ему на обнаженную грудь, где гулко и жадно билось сердце о рёбра.        —Знаешь… можно ведь не так бережно, — прошептала она, чуть вздернув подбородок, и в её голосе прозвучала нотка вызова. — Я не фарфоровая, правда. Не рассыплюсь.        Петя замер, опираясь на руки, глядя на неё сверху. В её глазах читалось не только желание, но и какая-то тёмная, отчаянная жажда ощутить — боль, силу, что угодно. Лишь бы это было по-настоящему ярко и отвлекало от другого. От того, что болит внутри не только физически, а ещё и разъедает неизбежным страхом и горькой печалью нервы.          — Ты уверена? — хрипло спросил он.        Её пальцы касались его скулы, подбородка и приоткрытых губ. Он не выдержал — прихватил их слегка зубами, словно пытаясь таким образом дать ей понять, что он действительно может перестать сдерживаться.       — Абсолютно, — она ухмыльнулась, и это опалило невольно все внутри него, хотя и подстегнуло. — Хоть потрахаюсь напоследок нормально с нормальным парнем, а не так, как разрешат мне чертовы цветы внутри.       От этих слов у него всё сжалось, но уже не от возбуждения только, а ещё и от едкой тревоги.        Напоследок.        Он понимал, почему она так говорит, но как же легко забывал о сути их встреч сам, ослепленный ее близостью.       Алина, очевидно, заметила, как изменился его взгляд, и виновато дернула уголком губ, чуть морщась словно от досады за сорвавшееся слишком правдивое и болезненное слово. Она выгнулась, притягивая его к себе, и поцеловала так, что его судорожный выдох погас, и он чувствовал, как все дальше и дальше падает в горячий омут.       Да и желание, подстёгнутое её вызовом и этой ядовитой откровенностью, было сильнее.       Он стал грубее, как она и просила. Сильнее сжимал её бёдра, входил глубже и отрывистее, вбивался отчаянно до влажных шлепков и её дерганных всхлипывающих стонов, прикусывал ее губу и ниже — тонкую клюцицу, шею. И она… она отвечала так же не сдержанно. Цеплялась за него ногтями, кусала его плечо, звала его по имени, шептала ему на ухо то нежности, от которых мурашки бежали по коже, то откровенные, грязные пошлости, от которых кровь бросалась ещё сильнее и в голову, и в пах.       В этом безумии смешивалось всё: животная похоть, захлёстывающая страсть, щемящая нежность к ней — такой хрупкой и вместе с тем совершенно отчаянной. И дикое, эгоистичное наслаждение от того, что это именно он вызывает в ней эти стоны, эту дрожь, это временное забвение.       После, когда она, откашлявшись в ванной (приступ был короче и тише, а он все так же не мог сдержать волнение и сидел, как верный пес, у двери), вернулась и прижалась к нему, то прошептала:        — Спасибо. За… грубость. Это отвлекает по-другому. Даже ещё лучше.       Он играл с её волосами, совершенно не зная, как правильно утрясти все чувства внутри.

***

      После произвольной всё было ещё проще — Алина ждала его уже в постели, когда он вошёл в номер. Без чая, без разговоров, просто протянула к нему руки.       — Я соскучилась, —  прямо сказала она, и в этих словах не было кокетства. Была лишь голая, неприкрытая потребность.        И он, забыв обо всём, бросился к ней. На этот раз не было ни бережности, ни вымученной нежности, была только обоюдная жажда. В её последнем стоне, перед тем как упасть в пропасть, было столько освобождения, что ему казалось, будто он вытягивает из неё не только удовольствие, но и саму болезнь.       Потом, лежа в мокрой, перекрученной постели, она спросила тихо, но прямо:        — Тебе не противно? Всё это. Я же… Я же использую тебя.        Простые, бесхитростные слова полоснули по уязвимым после тотального расслабления нервам.       Он задумался.       Нет, не было противно нисколько, на удивление. Было странно, сложно, мучительно. Но… сладко и нужно и ему самому настолько, что он и сам себе запоздало удивлялся.        — Нет, — честно ответил он. — Мне… нравится. Помогать тебе, как бы это убого сейчас ни звучало и… быть с тобой мне тоже нравится.        Алина чуть вздрогнула в его объятиях, повернулась к нему, подняла голову, и в её глазах, обычно таких насмешливых, он увидел что-то похожее на удивление и теплоту.        — Ты странный, Петя, — её голос звучал тихо и надломленно. — Хороший. И от этого ещё больнее.       Он не стал уточнять, что именно она имеет в виду, хоть и зацепился мысленно за её последнюю фразу. Да и Алина утянула к себе обратно, и он льнул, пока было время.       Он думал о том, что за последнее время их встреч она и правда будто расцвела. Не полностью, конечно. Тень болезни не уходила, он видел её усталость к концу дня, замечал, как она иногда прикрывает рот ладонью, подавляя подкатывающий кашель. Но появился румянец, пропала та мраморная, болезненная бледность.       Она больше смеялась на людях, и смех её звучал не так натянуто. Он спросил, как она себя чувствует в целом, она ответила, глядя в потолок:        — Цветы не ушли. Они… остаются. Но теперь… теперь как будто есть перерыв подольше. Передышка. Терпеть стало… легче, и боли меньше. Не то чтобы легко. Но легче, в целом, определенно.       Петя слушал это и чувствовал странную смесь гордости и вины. Гордости — потому что это он даёт ей эту передышку. Вины — потому что он наслаждался этими моментами с низменным, эгоистичным упоением. Он научился запирать свою совесть и моральные терзания в дальний угол сознания. В моменты, когда их тела соединялись, не было места никаким тревожащим здравым мыслям о другом, о её болезни, о будущем. Было только настоящее: тепло ее тела, её близость, её запах. И его собственное, оглушительное наслаждение. Он отдавался моменту с жадностью утопающего, цепляющегося за соломинку, и даже осознание того, насколько это соломинка тонкая, его не останавливало.       Но реальность напоминала о себе в самые неожиданные моменты.       На церемонии награждения, под оглушительные аплодисменты, он стоял на пьедестале, улыбаясь через силу, чувствуя тяжесть медали на шее.       Организаторы вручали цветы.       Девушка в красивом платье поднесла ему небольшой, но яркий и пышный букет.       Ирисы.       Синие, почти фиолетовые, с бархатными лепестками и жёлтыми язычками в сердцевине. Те самые. Те, что она откашливала, пряча в салфетки.       Петя вздрогнул так сильно, что чуть не выронил букет. Улыбка застыла на его лице, превратившись в гримасу. Его взгляд автоматически метнулся к бортику, где среди журналистов должна была стоять Алина. Он нашёл её. Она смотрела прямо на него, и её лицо было непроницаемым. Ни тени улыбки, ни намека на прежнюю публичную веселость. Только внимательный, пронзительный взгляд. Будто она проверяла его реакцию.       Он заставил себя поднять букет, помахать им публике. Запах цветов ударил в нос — не сильно сладкий, но тяжёлый и удушающий. Ему стало физически плохо. Казалось, он держит в руках не символ победы, а букет её боли, её болезни, её тайны, которую он теперь носил в себе.       Весь последующий пресс-подход, интервью, фотосессии прошли для него в тумане. Он механически улыбался, отвечал на вопросы, но его мысли были там, в закрытом пространстве с ней, где эти цветы появлялись в её ладонях в виде окровавленных лепестков.       Поздно вечером, вернувшись домой, он зашвырнул тот букет в мусорную корзину на улице, не желая даже доносить этот намек до своей квартиры. Но образ синих ирисов преследовал его. Он видел их, когда закрывал глаза.       Он не поехал к ней в тот вечер. И она не звала. На следующий день, когда он приехал по делам в ледовый, они столкнулись у входа — Алина ожидала свою команду. Она была в больших солнцезащитных очках и кожаном пальто, выглядела собранной и отстранённой.               — Поздравляю с медалью. Не успела вчера, — сказала она нарочито деловым, отстраненным тоном. — Достойный прокат, выложился хорошо.       — Спасибо, — буркнул он. Пауза повисла тяжёлым, неловким грузом.               — Цветы понравились? — вдруг спросила она, и в её голосе прозвучал тот самый, знакомый, ядовитый полунамёк. Он посмотрел на неё, пытаясь понять, издевается она или нет.        — А должны были? — не сдержался он, отвечая чуть резче, чем следовало бы. И тут же попытался сгладить: — Красивые, но… жуткие.        — Да, — согласилась она, поправляя очки. Он не понимал, продолжает она язвить, или нет. — Красивые и очень стойкие. И живучие. Прямо как некоторые чувства.       Алина не дождалась его ответа и развернулась, пошла обратно ко входу в ледовый, оставив его стоять донельзя растерянным и с самой настоящей кашей в голове. В этот момент он понял, что игра, в которую они так самозабвенно играли, была гораздо опаснее, чем он думал. Это была не просто взаимовыгодная договорённость. Это была прогулка по краю пропасти, где успели смешаться боль, потребность, страсть и что-то ещё, чему он боялся даже намеком дать имя.       И эти синие ирисы на пьедестале были жутким напоминанием: пропасть была всё так же глубока, а иллюзия исцеления — всего лишь иллюзия, которая в любой момент могла рассыпаться, как тревожный утренний сон.       Он ехал домой, мельком глядя на проплывающий мимо равнодушный город, и чувствовал, как внутри него зреет что-то новое. Не просто желание или жалость. Что-то более тёмное, более разрушительное. Мысль о том, что она может «пойти к другому», если он откажется, теперь вызывала не просто раздражение и досаду, а настоящую, холодную ярость и… ревность. Она ведь была его в эти моменты отчаяния и страсти. Его. Его… чем? Он не знал. Но знал, что не хочет делить эту её сторону — хрупкую, циничную, отчаянно живую — ни с кем.       И это начало пугать его так же сильно, как и и ее синие цветы.