Silentium

      Возвращение в Петербург было похоже одновременно и на облегчение, и на возобновление всего того угнетающего и тяжелого, что Петя копил в себе всю подготовку к национальным.         Чемпионат остался позади — яркая, болезненная, но и бесполезная словно вспышка. Теперь ему оставалась только рутина: стены университетских коридоров, полупустая квартира, лёд, на который он выходил по инерции, без прежнего огня в глазах. И постоянный, назойливый спутник — боль в груди, напоминающая о белых лилиях, которые продолжали клубиться внутри, несмотря ни на что.       Но упрямство все равно не позволяло сдаваться так просто.       Если его тело и дух были надломлены, точно плотный зеленый стебель, то аналитический ум — тот самый, что помогал ему просчитывать траектории своих прыжков и писать сложные коды, — отказывался капитулировать. Он упрямо продолжал искал информацию и варианты. Любые. Даже самые безумные.       Он начал с пристального наблюдения за самим собой, неустанно разбирал по крупицам собственные чувства. Что же конкретно он чувствует к Алине?        Теперь это казалось ему не просто влюблённостью.       Это было чем-то явно более глубоким, чем-то всепоглощающим, что ощущать ему априори казалось непривычным, ведь он всегда старался убежать от тех чувств, которые нельзя было контролировать. Но он упорно хранил внутри то светлое и согревающее, к чему всегда возвращался после самых тяжелых моментов — к её смеху, который заставлял его забыть о боли на секунду, вспоминал её упрямство, когда она заставляла его тренироваться, видел перед собой её глаза, полные света и непонятной для него тоски, когда она думала, что он не смотрит на неё.        Петя начал... записывать свои наблюдения и мысли в заметки, словно клинические симптомы собирал, пытаясь найти закономерность, первопричину. Почему именно она? Что в этой яркой, циничной, раненой девушке нашла его упорядоченная, аскетичная сущность? Вразумительного ответа так и не было.       Чувство было иррациональным, как сама болезнь.       Так же он вновь возвращался к поиску информации о самой ханахаки.        Если нельзя было победить это чувство, может, можно было все-таки как-то одолеть болезнь? Он рылся в англоязычных и японских форумах, в богом забытых тематических сообществах, где люди, стыдясь, делились историями. Он читал про случаи спонтанной ремиссии, про редкие методики «перепрограммирования» чувств (большинство из которых были откровенным шарлатанством), про хирургическое вмешательство — опасное, с риском потерять не только чувства, но и часть личности.        Ничего подходящего не было, ни за что не цеплялся его внимательный взгляд.        Но однажды, обращаясь к отдаленным секциям в университетской библиотеке, к чему он совсем не привык (учеба на его специальности как-то плохо сочеталась с такими физическими источниками, он просто почти разучился работать с ними, с самого начала приловчившись ко всему электронному) он наткнулся на пыльный фолиант по психосоматической медицине середины XX века. Там, среди описаний истерических параличей и нервных экзем, еще более редкой, забытой уже баттохаки и «звездной» болезни глаз, было несколько абзацев о «синдроме цветочного удушья». Автор, немецкий врач, рассматривал его как крайнюю форму особого расстройства, вызванного «неприятием собственных, социально осуждаемых чувств». Петя с жадностью проглотил текст, но вывод был неутешительным: согласно этой теории, излечение возможно только через «полное принятие и интеграцию запретного чувства в сознание». То есть через признание, что ему продолжало казаться абсолютно бессмысленным.       Однако же непрошенная мысль, начавшая вдруг терзать его, была тонкой, как лезвие бритвы, и ускользающей — он словно и не успевал ее толком «пощупать».       Она приходила к нему в моменты тишины — после близости с Алиной, когда они лежали, и дышать было необычайно легко и не больно словно даже, или когда он видел, как она, сама того не замечая, трогает свою грудь в том же месте, где болело у него.        Мысль его была про их связь. Не эмоциональную даже, а про физическую. Он постоянно задавал внутренне самые разные, даже абсурдные на первый взгляд вопросы.       Почему в его случае — лилии, в её — ирисы? Разные цветы — разная любовь? Или… разные проявления одного и того же?       Постепенно его заметки переросли в дневник симптомов. Свой, и — насколько мог наблюдать и считывать, — её. Он записывал даты, силу приступов, их частоту. И постепенно, к своему изумлению, начал выявлять странную корреляцию. Самые тяжёлые дни у него часто совпадали с днями, когда Алина уезжала и была далеко. А периоды относительного затишья у него удивительным образом накладывались на те дни, когда они проводили много времени вместе, особенно если это время заканчивалось в постели. Он проверял и перепроверял.        Совпадение? Возможно.        Но аналитический ум не верил в совпадения такой частоты.       Однажды ночью, после того как Алина уже несколько дней как уехала, его накрыл особенно сильный приступ. Он сидел на полу в ванной, кашляя лепестками и целыми окровавленными соцветиями лилий, и, когда он судорожно дышал, умывая лицо, он вспомнил вдруг ее старые, еще самые изначальные слова. Вспомнил её рассказ о начале её болезни, как она говорила о «невозможной» любви, о страхе разрушить что-то хрупкое, вмешаться в чужую жизнь, которая так отличалась от ее собственной.       Она никогда не назвала имени, быстро запретила ему лезть в эту тайну её души, да он и не пытался больше после её резких слов. А сам же, обескураженный тогда, как никогда в жизни, просто сходу предположил из-за парочки наблюдений, что это Глейхенгауз — близкий ей, влиятельный, недосягаемый, из её мира.        Но что, если… что, если это не так?       Петя схватил телефон, сам толком не зная зачем, его пальцы дрожали.        Он зашёл во вложения их старой переписки с Глейхенгаузом — там было много фотографий и видео, запечатлевающих нужные отрывки хореодвижений для программы, указания и все те важные мелочи, которые полезно было держать в медиа. На фоне часто мелькали другие фигуристы, период постановки программ проходил почти всегда в одно время — он искал, пересматривал, находил не только рабочие моменты, но и какие-то шутливые вещи, которые записывались случайно между делом. На одном видео — кадр на несколько секунд.       Даниил снимал его, но попала и Алина. Она смеялась, случайно зацепившись за него, и смотрела на него так, что сейчас у него самого внутри что-то дернулось. Неужели…?       Он помнил те дни постановки, помнил гастроли с шоу, какие-то редкие общие моменты, когда они общались. Помнил, как легко было ее рассмешить, и как ему это нравилось, как её рука случайно легла на его предплечье…       Сердце Петра бешено заколотилось.        Нет. Не может быть. Это абсурд. Это было бы слишком… иронично. Слишком жестоко.        Но упрямый разогнавшийся мозг уже строил гипотезу, от которой кровь начинала стыть в жилах. Данность: Алина больна ханахаки.  Предполагаемый объект чувств: неизвестен (ранее предполагался Д. Маркович).  Новые данные: её болезнь началась примерно в период их сближения. Её симптомы облегчаются в его присутствии, особенно после физической близости. Её взгляд на старой фотографии…  Вопрос: Может ли объектом её чувств быть… он?       Он отбросил телефон, словно он был ядовитым. Это было просто безумием.        Если она любила его, то как она так долго копила это все в себе? Почему пришла все-таки к нему как к «временному лекарству» — сама болезнь ей не оставила шанса? Подвернулся удобный случай и она не выдержала? Но зачем тогда так активно пыталась найти объект его любви, пыталась словно «сплавить» его к другой, обрекая тем самым саму себя еще больше?       Каждый вопрос болезненной иголкой впивался под ребра, где и так уже перманентно болело. Нет, это просто паранойя. Глухое отчаяние заставляло искать смысл там, где его не было на самом деле.       Но мысль о том, что хоть на какой-то маленький процент, на какую-то маленькую часть, что это может быть он, его не отпускала. Грызла изнутри, прорастала и впивалась корнями, как те самые цветы.        Петя снова взялся за поиски с еще более ярым рвением.       Теперь он искал не способы лечения, а информацию о редких случаях. И в самом тёмном уголке одного японского форума, среди сообщений о самоубийствах и отчаянии, он нашёл ветку, помеченную как «неподтверждённые легенды». Там говорилось о «двойной ханахаки» — ситуации, когда два человека влюбляются в друг в друга и заболевают оба, но по нелепой случайности или из-за страха не могут признаться в своих чувствах. Согласно легенде, в таких случаях болезнь приобретает особую, симбиотическую форму. Симптомы могут синхронизироваться, а временное облегчение наступает не от ответной любви, а от физической близости, которая на подсознательном уровне является видом признания. Но легенда предупреждала довольно цинично — это палка о двух концах. Такая связь может как постепенно вести к исцелению (если правда будет раскрыта), так и усугубить болезнь, превратив её в вечный, мучительный цикл зависимости.       Петя замер, когда ему прислали перевод (пришлось заказывать анонимно, так как сам он боялся упустить тонкости, а ещё пришлось сочинять неловкую легенду, впрочем, специалисту было не важно, ведь его труд был с лихвой оплачен) и продолжал просто невидяще пялиться в экран. Его ладони вспотели. Это была сказка, миф для утешения отчаявшихся. Вряд ли за ней стояло что-то серьезное.       Но… но она идеально ложилась на его наблюдения — на их синхронизированные симптомы, на их странную, болезненную зависимость друг от друга, на то, что им становится легче вместе.       Он закрыл ноутбук, голова продолжала гудеть. Если это все же было правдой… то вся их ситуация была чудовищным недопониманием, фарсом на грани трагедии.        Он любит её. Она, возможно, любит его. И они оба медленно умирают, пытаясь спасти друг друга от несуществующих соперников.       Но как проверить? Спросить её прямо: «Привет, как дела, когда приедешь? Слушай, так ты кашляешь синими ирисами из-за меня все-таки?»        Это казалось ему все еще чем-то идиотским. Если он ошибается, он унизит и её, и себя, разрушит хрупкое равновесие, что у них осталось, надломит их общее доверие.       Если он прав... как тогда признаться самому? Сказать, что его «белая лилия» — это она?        Страх сковал его. Тот самый глупый, эгоистичный, низменный страх быть отвергнутым.        Страх оказаться правым и всё равно потерять всё, потому что их миры слишком разные, потому что он уже ничего не сможет ей предложить, обессиленный, лишенный шанса на Олимпиаду — ни карьеры, ни будущего, только свою болезнь и свою любовь.       В ту ночь Петя почти не сомкнул глаз. Сидел в темноте, глядя на городские огни за окном, и его холодный упрямый ум, на который он всегда привык опираться, как на верного товарища, столкнулся с проблемой, которую не мог решить с помощью привычных логики, данных и алгоритма.        Проблему, которая называлась «любовь».       Одновременно чувствовал себя тем  программистом, который нашел изящное, красивое, но совершенно спорное, иррациональное и пугающее решение для бага, и оттого не решающийся его применить — потому что опасений, что программа рухнет окончательно, было слишком много.

***

      Алина же в это время лежала в своей пустой, стерильно-белой московской квартире и смотрела в потолок. Она не могла перестать думать о Пете — о его поражении, о его глазах, полных пустоты, о её собственном провале на этом невидимом для него фронте. Она не смогла помочь ему стать чемпионом, чтобы эта его «лилия» его заметила, не смогла приблизиться хоть как-то к тому, чтобы ее найти, и поэтому это унизительное чувство беспомощности захлёстывало ее с головой. Хуже было только невесомое почти, но все же различимое ощущение того, что она его теряет. Не физически — он всё ещё звал её, как и она его, они всё ещё нуждались друг в друге. Но она будто совершенно точно теряла хорошего, доброго человека, талантливого спортсмена, который продолжал медленно гаснуть у неё на глазах. Да и её собственные ирисы продолжали набирать цвет в тишине, безжалостно напоминая болью и удушьем, что ей тоже осталось немного.       После Петиного провала на национальных  что-то в их динамике сдвинулось. Не сломалось, а скорее… застыло в хрупком, болезненном равновесии. Петя больше не говорил о своем будущем, уклонялся от ее вопросов. Он просто существовал— ходил на пары, упрямо продолжал выходить на лёд, выполнял какие-то фриланс-заказы. И ждать её продолжал. Алина приезжала, прилетала, приходила, они занимались сексом — иногда нежно, иногда с той же отчаянной яростью, — и потом лежали в тишине, каждый в своих мыслях. Разговоры стали короче, поверхностнее. Казалось, все важные темы были исчерпаны, осталась только физиология их связи и невысказанная боль.       Но если ум Петра работал в режиме холодного анализа, то Алина начала двигаться по другому пути.        Её инструментом была не логика, а гипертрофированная, почти животная чувствительность к нему.        Ее привычная наблюдательность, помноженная на любовь и страх его потерять, заставила её включить все антенны.        Она начала замечать мелочи. Слишком много тонких, невесомых, но оттого словно особенно важных мелочей.       Сначала это были взгляды.        Стала замечать, что в моменты наивысшей близости, в секунды перед тем, как сознание уплывает, она ловила на себе его пристальный, изучающий, почти… жаждущий взгляд. В нём было не просто желание или отчаяние.        В нём был вопрос. Глубокий, мучительный вопрос, который он не решался задать вслух, и смотрел на неё, как на шифр, который нужно разгадать. Потом она обратила внимание на его реакцию на определённые слова.        Когда она, пытаясь его подбодрить, говорила что-то вроде:        «Ты добьешься ее, Петя, главное, не сдавайся раньше времени», — его лицо не выражало ни надежды, ни грусти.         Оно становилось каменным, а челюсть сжималась, острые скулы проступали еще четче. Как будто эти слова тоже причиняли ему физическую боль, как их приступы кашля.       Однажды она, в сердцах, сказала:       «Может, твоя лилия просто дура и ничего не видит?»       Он резко отстранился, вскочил с кровати и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Она слышала, как в ванной у него начался приступ — глухой, надрывный кашель. Когда он вернулся, бледный и опустошённый, она попыталась извиниться. Он лишь покачал головой:        «Всё в порядке. Просто… не надо так говорить».       Но в его голосе не было защиты. Была усталость. И что-то ещё… вина?       Но самым главным откровением стало его тело. Вернее, реакция её собственного даже. Алина всегда была чувствительной, но теперь её восприятие обострилось до предела. Она начала замечать странную синхронность — если у неё с утра першило в горле (верный признак, что к вечеру выйдут ирисы), то, приходя к нему, она обнаруживала, что он тоже подавлен и ходит, будто прислушиваясь к себе. А в те редкие дни, когда она чувствовала себя относительно хорошо, он тоже был спокойнее, даже мог шутить.       И была близость. Раньше она думала, что облегчение после секса — это просто выброс эндорфинов, временное отвлечение, происходящее из-за ее чувств к нему. Но теперь она стала замечать закономерность. После особенно долгих, медленных, почти медитативных ласк, когда они не торопились и, казалось, изучали друг друга заново, облегчение наступало на намного более ощутимый период. Дыхание становилось чистым, глубоким, грудь не сжимал тот знакомый, нудный пресс.        Однажды, после такой ночи, утром, она, уже одеваясь, спросила:       — Петя, тебе сегодня легче?       Он, застёгивая джинсы, кивнул, не глядя на неё.       — Да, странно. Почти не беспокоит.       Они помолчали. Потом он добавил, уже глядя в окно:       — У тебя тоже?       — Да, — тихо ответила она. — У меня тоже.       Этот короткий обмен взглядами и словами повис в воздухе тяжёлым, нерасшифрованным намёком. Никто не спросил: «А почему?» Оба сделали вид, что это просто удачное совпадение.       Но Алина не могла отделаться от мыслей — она начала экспериментировать, сознательно. Она отменила их встречу в день, когда чувствовала приближение сильного приступа. Сидела в отеле, кашляла синими лепестками в раковину и думала о нём. Представляла, как ему, наверное, сейчас тоже плохо. На следующий день она ему позвонила. Его голос был хриплым, едва живым.       — Ты как? — спросила она.       — Хреново, — коротко бросил он. — Вчера… вообще жесть была. А ты?       Её сердце ёкнуло. Совпадение? Возможно. Но интуиция, та самая, которая ее никогда не подводила, теперь кричала о другом.       Следующий эксперимент был обратным — она пришла к нему в воодушевленном, приподнятом настроении, чувствуя себя энергичной. И повела себя не как обычно — не как утешающая подруга или партнёр по забвению, а… как раньше, в самом начале их знакомства. Поддразнивала, смеялась, рассказывала смешные истории со съёмок. И внимательно наблюдала — он сначала смотрел на неё с недоумением, потом в его глазах стали появляться те самые, теплые искорки, по которым она так скучала в последнее время — интерес, азарт. Он улыбался, широко и неприкрыто. Смеялся даже. И в тот вечер, когда они оказались в постели, в его ласках не было и тени той разрушительной ярости или отчаяния, было то нежное, горячее обладание. И наутро оба проснулись с ощущением, будто за ночь их лёгкие кто-то вычистил. Ни намёка на новые цветы, лишь привычные остаточные явления.       Это было уже не просто наблюдение, это уже больше походило на подтверждение, а для её интуиции — на железное. Их состояния были связаны. Не просто эмоционально, а на каком-то глубоком, физиологическом уровне. Когда ей плохо — плохо ему. Когда ей хорошо — и ему легче. А когда они вместе, и особенно когда вместе в радости, в гармонии… болезнь отступает.       Осознание, которое все больше накрывало её, было одновременно безумным и ослепительно простым.       Что, если… что если нет никакой «белой лилии»? Что если он всё это время, пока они сблизились… ну нет.       Она отгоняла эту идею, ведь это было бы слишком эгоцентрично и слишком удобно. Он же сам говорил о своей «невозможной» любви, сравнивал её с луной. Разве это можно было бы отнести к ней? Нет, она земная, слишком земная, со своими тараканами, цинизмом и болезнью. И он видел её всю, без прикрас — изворачивающуюся, слабую, некрасивую, использующую его, ещё и кашляющую кровью и цветами.        Разве можно любить такую?       Но её интуиция, подкреплённая наблюдениями, упрямо твердила обратное. Она стала ловить его на противоречиях. Он говорил, что его любовь «невозможна», но смотрел на неё так, будто она — единственно-возможная реальность. Он защищал свою «лилию» от любых посягательств, но при этом позволял Алине входить в его жизнь, в его дом, в его тело с такой лёгкостью, которая не предполагала места для другой.       Однажды, лёжа у него на груди и слушая стук его сердца, она решилась на самый опасный эксперимент.        — Петя, — тихо сказала она. — А помнишь, ты говорил, что твоя любовь — как к луне. Недосягаемая. А… а если бы луна вдруг упала на землю? Прямо к тебе в руки. Испачкалась бы, покрылась пылью, перестала бы сиять. Ты бы её ещё любил?       Он замер, его сердце под её щекой забилось чаще. Долгая пауза заставила её внутренне дрогнуть, но он всё-таки ответил:       — Луна, упавшая на землю, перестаёт быть луной, — наконец сказал он, и голос его был странно напряжённым. — Она становится просто… куском камня. Но если бы это случилось… я думаю, я бы полюбил и этот камень. Потому что это была бы моя луна. В любой форме.       Ответ был уклончивым и нарочито поэтичным словно, но для Алины он прозвучал вполне четко. «Моя луна». Он сказал «моя». Не «та», не «недосягаемая», а «моя». И в контексте её вопроса… это было почти признание.       Она не стала давить, потому что, подобравшись так близко, ей вдруг самой стало страшно.        Теперь она вспоминала то, что хоть и замечала мельком, но не сосредотачивалась на этом — как он всегда ставил две чашки с чаем, даже если она не говорила, что придёт. Как он запоминает мелкие детали о её работе, о которых она обмолвилась разок. Как он, в приступе кашля, иногда инстинктивно тянулся к ней, а не отворачивался, будто забыв про стыд. Как после их ссор он не злится по-настоящему, а просто замыкался в себе, будто боялся сказать лишнее и обидеть её.       И самое главное — она теперь замечала, как он смотрел на неё, когда думал, что она отвлечена. В этом его взгляде словно не было места и капле мысли о другой, зато там была сосредоточенность, боль, нежность и… то самое, невысказанное и хрупкое. Те же самые чувства, которые она видела в зеркале в своих собственных глазах, когда думала о нём.       Тугой клубок начинал распутываться — через тысячу мелких, чувственных подтверждений, потому что ее тело узнало правду раньше разума. Оно тянулось к нему не просто как к лекарству, а как к родной душе, успокаивалось в его присутствии, расцветало от его прикосновений, но не теми смертельными цветами, а теплым, здоровым облегчением.       Однажды ночью Алину разбудил его кашель — приглушенный, но прорывающийся в ее сознание, которое фоново всегда переживало за него. Она открыла глаза — бледноватый лунный свет падал из окна, очерчивая его силуэт. Петя сидел на краю кровати, сгорбившись, и тихо кашлял в кулак. Потом замер, разжал ладонь, и, хоть она не видела точно, но почему-то явно представила, как он разглядывает цветок – белую, смятую лилию.       Алина не смогла больше притворяться, что не спит. Она поднялась, обняла его сзади, прижалась щекой к его горячей, бархатной спине.        — Брось, — прошептала она. — Просто брось её. Не смотри.       Он вздрогнул, но не отстранился.        — Не могу, — хрипло ответил он. — Она ведь… часть меня.        — Тогда давай я на неё посмотрю, — прошептала Алина, и её голос невольно дрогнул. — Покажешь?       Он повернулся, приобнимая её, и медленно, будто нехотя, развернул к ней ладонь — на темной в сумерках коже практически светился белый, полупрозрачный бутон, испачканный кровью.       Алина взяла его кончиками пальцев, чувствуя тепло и влагу на упругих лепестках, поднесла его к лунному свету, рассматривая.        — Может быть, это сейчас прозвучит странно, но она… красивая, — тихо прошептала. — И, знаешь, я иногда думаю, что и мои цветы…  красивые. Они яркие, и цвет всегда такой глубокий. Как у твоих глаз, когда ты смотришь на лёд… или на меня.       Петя резко повернулся к ней, его лицо было так близко, и она невольно заметила промелькнувшие в его глазах смятение, шок, надежду и панический страх.        — Зачем ты это говоришь? — прошептал он.        — Не знаю, — честно ответила она, её голос не перестал дрожать, и она всё ещё держала в пальцах цветок. — Просто… мне кажется, они должны знать друг о друге. Наши цветы. Может, им будет не так одиноко.       Навнрное, эти слова и звучали по-детски наивно, но у Пети смягчилось лицо, словно он понял, что именно она хотела сказать.       Его глаза в полумраке они казались чёрными, бездонными. Он открыл рот, будто желая ответить ей, но лишь сглотнул. Потом медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы дрожали.       — Алина… — он начал и снова замолчал.       Она обняла его, прижала к себе, чувствуя кожей, как много подавленных чувств у него внутри — в его страхе, в его дрожи, в том, как он прижимался к ней, как к единственному якорю, — во всём этом была правда.        Правда, которую он сам ещё не готов был признать.       Они так и просидели до утра, обнявшись, пока за окном не посветлело. Лепестки белой лилии так и остались лежать на одеяле, немые свидетели их чувств. Алина же теперь знала, что прорыв случился — маленький, но значимый. Стена между ними дала трещину. И теперь она четко видела свет по ту сторону — который, скорее всего, был отражением её собственной любви.