Silentium

      Алина почти перестала отлучаться из его города, и так начался их странный, болезненный симбиоз. Петербургская зима сгущалась, затягивая город в ледяное марево, а в маленькой квартире Пети разворачивалась своя, закрытая от чужих глаз вселенная боли и временного спасения.       Секс теперь для них обоих стал не просто утешением, а насущной необходимостью, будто кислородной маской в разреженном воздухе их существования.        Но кое-что ощутимо изменилось и чувствовалось по-другому.        Если раньше это больше походило на взаимовыгодную сделку, то теперь в их близости сквозила отчаянная, почти животная потребность.        Петя, загнанный в угол собственной болезнью и чувством безответной любви, словно пытался забыться в ней с яростной, эгоистичной силой. Его ласки стали грубее, голоднее, на грани допустимого. Он впивался в неё губами, оставляя синяки на бледной коже, сжимал её запястья так, что на утро оставались следы, прижимался к ней с такой силой, будто хотел окончательно стереть все границы и сломать барьеры, сделать её своей неотъемлемой частью чуть ли ни физически. В его движениях сквозило не только сильное желание, но и немой, яростный протест. Протест против болезни, против судьбы, против того невидимого ему соперника, который украл её сердце. Он заявлял своё право на неё вот так, физически, примитивно, потому что словами сделать это было невозможно.        «Ты моя», — говорил словно с помощью собственного тела, вбиваясь в неё в полумраке своей спальни. — «Хотя бы здесь, хотя бы сейчас»       Алина принимала это без какой-либо доли робости или стеснения. Более того — отвечала той же несдержанной, ответной интенсивностью. В его грубости ей виделась самая настоящая искренность, которой так порой не хватало в её гламурном, фальшивом мире.        Она чувствовала, как его отчаяние резонирует с её собственным, и в этом совместном падении на дно была своя, извращённая правда. Она позволяла ему всё, потому что любила его. И потому что в этих моментах полного саморазрушения и слияния боль в груди действительно отступала, уступая место живому огню внутри.        Сжигать друг друга, чтобы согреться? Это действительно походило на то, что происходило между ними.       Но Алина не была бы собой, если бы ограничилась только этим. Она видела, как он медленно угасает, забросив всё. И однажды, когда они лежали рядом, переплетясь, как стебли мучивших их цветов, она сказала, глядя в потолок:        — Тебе нужно вернуться на лёд, Петя. Немедленно.       Он фыркнул, поворачиваясь к ней спиной.        — Не смеши. Я задыхаюсь после нескольких кругов разминки. Какая уж там программа.        — Ты научишься, — её голос был тихим, но твёрдым. — Ты же спортсмен. Ты умеешь терпеть боль. Просто теперь она… стала другой. Но её тоже можно будет обмануть. Контролировать. Я научу.       Его заинтересованный взгляд ее приободрил. Значит, он не совсем ещё сдался. И Алина стала его неофициальным тренером по выживанию. Используя свой горький опыт, она показывала ему дыхательные техники, которые немного облегчали спазмы. Научила распознавать предвестники приступа и глушить их определёнными позами, концентрацией на чём-то другом. Она заставляла его делать лёгкие физические упражнения особого рода, чтобы поддерживать мышцы. Сначала он сопротивлялся, злился, кашлял белыми лепестками прямо у неё на глазах. Но её упрямство было сильнее, она не давала ему соскочить и посыпать голову пеплом.       — Ты не имеешь права, черт, — резко говорила она ему, держа его за подбородок, чтобы он смотрел ей прямо в глаза. — Ты должен выступить. Хотя бы для того, чтобы доказать этой… ей… что ты сильнее. Что ты можешь всё. Даже с цветами в лёгких.       Слово «ей» резало её собственное сердце, но она настаивала. Это стало её навязчивой идеей — вернуть его к жизни, к карьере. Отчасти из любви, отчасти из чувства вины, отчасти — потому что видела в этом единственный шанс. Если он вернётся на лёд, может быть, его «белая лилия» заметит его? Может, восхитится его силой?       И чудо начало происходить. Медленно, мучительно, но происходило. Тело Пети, привыкшее к дисциплине, начало откликаться. Он учился дышать поверхностно, но эффективно. Учился подавлять кашель до удобного момента. Приступы стали реже — отчасти благодаря физической форме, отчасти благодаря странному психосоматическому облегчению, которое давала ему Алина. Их связь, болезненная и глубокая, стала своеобразным лекарством. Он не выздоравливал — ханахаки не могла отпустить его из своего плена, но и его собственное упрямство стало ему верным товарищем.       И он учился жить с цветами в легких. Терпеть. Контролировать.       Через неделю он впервые за долгое для спортсмена его уровня время провел на льду полноценную тренировку. Получилось сносно, сильно лучше, чем они даже думали. Он собрал не все, что собирал в своей хорошей форме, но все равно, результат давал надежду.       В тот вечер, когда он вернулся уставший, но приободренный, она плакала, прижимаясь к его ключицам. От облегчения, от гордости, от безумной, разрывающей грудь любви.        — Ты молодец, — шептала она. — Ты настоящий боец.        Он, уставший до потери пульса, просто обнял её и прошептал в волосы:        — Это благодаря тебе… ты научила, как можно.       Но параллельно с этим, в голове у Алины кипела своя, тайная буря. Миссия «найти белую лилию» проваливалась с треском, хоть она и превратилась в детектива, одержимого навязчивой идеей. Она пролистывала все его соцсети, изучала каждую девушку в списке друзей, в подписчиках. Однокурсницы? Милые, умные девушки из его мира. Но он ни с одной из них не взаимодействовал активно — ни лайков под глубокомысленными постами, ни комментариев под фото. Коллеги по катку? Юные фигуристки смотрели на него с обожанием, но он был с ними суховато-профессионален. Старые подруги? Их почти не было видно.       Она пыталась выведать что-то у него самого, осторожно, в разговорах.        — Слушай, а вот та девушка, что к тебе приходила с распечатками… симпатичная, — как бы невзначай бросала она.        — Кто? — он хмурился, искренне не понимая. — А, Настя. Ну да, нормальная. Помогала с проектом.        И всё. Ни тени интереса.       Алина злилась. Сначала на этих девушек — почему они не замечают такого парня? Потом на себя — почему она не может найти хоть какую-нибудь зацепку? Потом на него — как он может так мастерски всё скрывать? У него же обычно на лбу были написаны все его горести и радости. Она ловила себя на том, что перманентно ревнует его к призраку, к этой неизвестной, которая имеет над ним такую власть, что довела до болезни, и при этом даже и не подозревала об этом, потому что он уперся рогом и не хотел даже пытаться решать эту проблему. И ревность эта иногда отравляла редкие минуты покоя между ними. В такие моменты, глядя, как он дремлет, нахмурившись от накатившей боли, она думала: «Вот он, страдает из-за другой. А я здесь. Рядом. Люблю его. И помочь не могу».       Однажды она не выдержала. Они сидели на кухне, пили чай. Петя выглядел относительно спокойно — он тренировался успешно и это его заряжало, да и лилии не беспокоили его уже пару дней.        — Петя, — начала она, глядя в свою кружку. — Я не могу молчать. Эта девушка… Ты всё-таки должен ей сказать. Я же вижу, как ты мучаешься. Дай мне её номер, адрес, что угодно. Я сама с ней поговорю. Объясню всё.        Он резко посмотрел на неё с таким изумлением, что она на мгновение опешила.        — Алина, ты что, ударилась и забыла об этом? Или с ума сошла все-таки? — спросил он тихо, и голос его непривычно дрожал. — Ни в коем случае.        — Но почему? — она не выдержала, уже не контролируя истеричные нотки в голосе. — Ты же видишь, что это самоубийство! Может, она просто не знает! Может, если узнает…        — Она не может узнать, точнее, это ничего не изменит, — перебил он резко. Его лицо стало каменным. — Это все… невозможно. Точка.        — Но…        — Алина, хватит! — он гулко ударил ладонью по столу, и чашки звякнули. — Это не твоё дело! Ты не помнишь разве, что сама мне всегда твердила на этот счет? Не лезь туда, куда тебя не просят!       Она отпрянула, словно от удара. В его глазах горел не просто гнев, а настоящая яростная паника. Та самая, которая бывает у загнанного человека, который боится, что его самый страшный секрет вот-вот раскроют. Это её ещё больше убедило — он защищает её. Эту «белую лилию». Защищает от правды, от себя, от вмешательства Алины. Она замолчала, сжав губы. Дурацкие слезы опять подступили к горлу, но она их проглотила, просто встала и вышла из кухни, пытаясь прийти в себя. В ту ночь они не касались друг друга даже мельком, просто лежали спина к спине, разделённые пропастью невысказанного.       И так она поняла, что прямой путь закрыт. Он никогда не сознается, а все её манипуляции он без труда считывал и разбивал с треском. И тогда её план изменился. Если она не может заставить его признаться, она может попытаться сделать так, чтобы его заметили. Чтобы эта «она» сама обратила на него внимание. А для этого ему нужно было выглядеть убедительно. Вернуться на соревновательный лёд не просто хоть как-нибудь, а в хорошей, звенящей форме.        Выступить на чемпионате России так, чтобы все ахнули. Чтобы даже самая незаинтересованная девушка не могла не увидеть его силу, его красоту, его мужество.       Эта «она» стала их негласным кнутом и пряником.        Для него — болезненным напоминанием о любви, которую он не мог никак заполучить. Для неё — ядовитым стимулом, который заставлял двигаться дальше, сквозь собственную ревность и боль.       И он рос. Упрямо и вопреки, как тот живой росток, что пробивается сквозь твёрдый асфальт. Программа, которую он когда-то считал потерянной, начала оживать. Четвертные получались все четче, сил на то, чтобы выложиться на финальных вращениях, становилось все больше. Хореография, которую он когда-то отрабатывал с постановщиками, обретала новую глубину. Он катался не просто как спортсмен, а как человек, ведущий битву с невидимым врагом внутри себя, осознающий ценность каждого движения и выкладывающийся на полную. И это делало его движения особенно пронзительными.       Чемпионат России приближался. Петя наконец-то был в форме, в какой не был с начала сезона. Хрупкой, опасной форме, балансирующей на лезвии ножа, но он верил, что ему хватит её, и что он справится.        Верила и Алина. Она наблюдала за ним и чувствовала странную смесь гордости и тоски, как перед чем-то очень важным и… неизбежным.       Она и от себя делала всё, чтобы подготовить его к триумфу перед другой женщиной. И когда это случится, её собственная роль в его жизни закончится. Ей не будет места рядом с ним, когда он получит свою любовь.       За день до коротких программ Петя сидел поздно вечером у неё в номере. Не хотелось даже пытаться совершать каких-то резких движений — Алина сидела, прижавшись к груди, слушала его сердце, и даже и думать не хотелось о чем-то тяжелом или плохом, — она просто растворилась в этой теплой близости, пытаясь словно запомнить каждое мгновение, как будто бы ещё чуть-чуть, и у неё этого больше не будет.        — Что бы ни случилось там… — начал он, прижимая её к себе.        — Всё будет хорошо, — перебила она, прикрывая ему губы двумя пальцами. — Ты будешь великолепен. Она обязательно увидит.       Петя тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнула та самая, невысказанная боль. Он хотел сказать что-то, но лишь притянул её к себе и спрятал лицо в её шее.       Алина лежала, глядя в темноту, и слушала его дыхание. Завтра уже ему выступать. И, возможно, всё изменится. Она думала о синих ирисах, которые всё ещё терзали её, хоть их и стало меньше. Она думала о его белых лилиях, которые видеть было ей даже больнее, чем собственные цветы. Об их судьбах, которые никогда не должны были встретиться, но вдруг переплелись и стеблями, и корнями, и всем, чем вообще можно было. Она любила его. Он любил другую. И они оба кашляли цветами, пытаясь спасти друг друга вслепую.       Это был тупик. Красивый, трагический и абсолютно безысходный. И единственным выходом из него, как ей казалось, был его триумф на чемпионате. Триумф, который навсегда закроет для неё дверь в его жизнь.

***

      Лёд в сибирском городе, где в этот раз проходили национальные, показался Пете особенно холодным и безжалостным. Он сидел в кисс-энд-крае и сквозь болезненный тревожный морок слушал, как диктор объявляет его итоговые баллы.        Четвёртое место — не удивительный результат, учитывая то, каким вышел прокат его произвольной программы. Падение с четвертного флипа, бабочка на каскаде, недокруты во второй половине программы… от блеска прокатанной короткой программы днем ранее не осталось и следа.       Аккурат во время самого чемпионата, в одну из этих коротких передышек между соревновательными днями, грянула новость о возможности получить допуск на Олимпийские игры в следующем году. Мечта любого спортсмена, и даже предстоящий нейтральный статус не мог ее обнулить. Петя не был исключением — мечта, та самая, заветная, могла бы наконец стать реальностью. Но после отстранения федерации квота была одна, и чтобы получить ее, нужно было… выиграть этот чемпионат России, ну или хотя бы попасть на пьедестал, что Пете уже неоднократно удавалось сделать в предыдущие года. А теперь, имея лишь четвертное место в своем арсенале и следуя простой логике, Петя понимал, что он выбывал из этой борьбы.         Он и не плакал даже, хотя в какой-то момент показалось, что так, может быть, станет легче. Слёзы просто не шли. Внутри была лишь ледяная, мертвенная пустота. Он слышал аплодисменты, уже после его утешительно хлопали по плечу, что-то говорили в стиле «боролся, не отпускал программу».       Но всё это доходило до него как сквозь густой удушливый туман. Он проделал путь от самого дна, от постели, где он кашлял лепестками, до этого льда, до своей хорошей формы.        Он выложился, проигнорировав боль, страх, постоянное ощущение инородного тела в груди, но этого не хватило. Идеального проката не случилось.       «Неужели это всё», — снова и снова проносилась в голове едкая мысль. Карьера. Мечты о международных стартах в будущих сезонах. Всё. Он не смог, так теперь еще и цветы, которые он научился сдерживать, но не победил, теперь добьют его окончательно. Зачем бороться, если нет цели? Зачем терпеть боль, если впереди только пустота?       Хуже было ещё и от того, что Алина видела все. Каждый неудавшийся элемент, каждый его разочарованный взгляд, каждое, как ему казалось, усилие, которое, по-хорошему, и не должно было быть заметным. Он не пошел к ней на интервью, да в коридоре потом прошел мимо, ослепленный, потому что даже мимоходом её взгляд обжигал его так же сильно, как и колкие цветы изнутри.       Вспоминались все её прошлые слова и вся её решимость, с которой она ему (и себе) твердила — вот когда «она» увидит, вот тогда поймёт…       Хотелось подойти, встряхнуть за плечо и ядовито спросить: «Ну как, увидела? Поняла? Ну и как тебе, что скажешь?»       Но она была не виновата в его провале, и не заслуживала его ярости.       Он машинально собрался, поздравил призеров и своего близкого друга Влада Дикиджи, который выиграл этот чемпионат, бросил мимоходом пару слов, где благодарил болельщиков. И все. Его лицо было маской вежливой усталости. В раздевалке его накрыл приступ — не сильный, но унизительный. Парни ушли на пресс-конференцию и награждение, остальные уже разбрелись — кто до отеля, кто до зрительного зала. Он же собирался иррационально медленно, словно сил даже на самые легкие вещи не хватало, попутно сотрясаясь кашлем, потом заперся в душевой, выплюнул в ладонь несколько смятых белых лепестков, скомкал их и долго стоял под ледяной водой, пытаясь очнуться. Давящая боль изнутри груди, тянущая боль в мышцах от нагрузки, обжигающий холод по коже — не помогало ничего, прийти в себя не получалось.

***

      Вечером Алина ждала его в гостинице. Сама не пошла его искать — понимала, что он не простит, если она влезет первая в его слабость, но ожидание все равно давило неприятным, холодным грузом. Она сидела в номере, и хоть был уже поздний вечер, у нее перед глазами все равно было его лицо на крупном экране на арене, и ощущение от того, когда объявили результаты, а у неё сжалось сердце так, что она едва не закашлялась сама,все ещё не отпускало. Как и взгляд любимого человека, который только что потерял всё — ей хотелось бы стереть это из памяти навсегда, да только, как назло, он лишь отпечатывался в сознании все сильнее.       Петя пришел, как она и ожидала, сам. Не говорил ничего, она обняла его со спины — чувствовала, как бьётся его сердце — часто-часто, как у загнанного зверя. Они стояли так несколько минут в полной тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием.       Потом он отошёл от неё, лёг на спину и закрыл глаза рукой. Его плечи слегка вздрагивали.        — Всё, — прошептал он хрипло. — Конец. Карьера. Всё.       Алина опустилась рядом, приподнялась на локте. Тело ныло, уставшее от целого дня напряжения, но это было ничто по сравнению с болью в его голосе.        — Это не конец, Петя. Это просто неудачный старт. Сезон…        — Какой сезон? — он резко убрал руку с лица. Его глаза были красными, но сухими. — У меня нет сезона. У меня нет квоты. У меня нет ничего. Только эта… эта дрянь внутри. — он ударил себя кулаком в грудь, и его лицо исказилось от спазма. Она видела, как он сдержал кашель, проглотив его с видимым усилием.       — Ты можешь готовиться к следующему году, — настаивала она, садясь к нему ближе. — Ты смог вернуться! Ты выступил чисто — короткая была выше всех похвал, произвольная… просто нужно больше времени…       — Времени, которого нет! — крикнул он, и голос его сорвался. — Четвёртое место, Алина! Я выложился по максимуму, я терпел эту чёртову боль каждый день, я делал всё, что ты говорила… и мне не хватило сил! Понимаешь? Не хватило! А в следующем году будет только хуже, болезнь ведь не отступит и будет только прогрессировать. Я чувствую.       Он сел, обхватив голову руками. В его позе было столько безысходности, что у Алины снова сжалось сердце.        — Что я буду делать? — прошептал он в ладони. — Учёбу забросил. Спорт… спорт больше не моя опора. Он стал пыткой. Остаётся только… ждать, пока эти цветы меня окончательно не добьют.       — Не говори так! — она придвинулась к нему, коснулась его плеча. — Мы найдём выход. Мы…        — Какой выход? — он посмотрел на неё, и в его взгляде была ледяная ясность. — Признаться? Ты же сама знаешь, что это не вариант. В моём случае — особенно. Так что выход один — смириться и доживать.       Они замолчали. В номере было тихо, только с улицы доносился приглушённый гул города. Оба были физически истощены — он от выступления и последовавшего срыва, она — от его ярости. Но странным образом, сейчас, после этой бури, оба чувствовали… не облегчение, но какое-то опустошённое затишье.        И оба не замечали самого главного: что в эти минуты, после стольких дней их совместного была, у них у обоих друг с другом рядом было ровное, глубокое дыхание. Ни Петя, ни Алина не чувствовали привычного щекотания в горле, давления в груди. Их тела, измученные и откровенные в своей животной потребности друг в друге, на время заключили перемирие с болезнью.        Тела уже всё поняли. Тела признались друг другу в той самой, невысказанной правде: вы — лекарство друг для друга. Не временное, а настоящее. Но разумы, зашоренные болью, страхом и ложными убеждениями, были ещё не готовы это осознать.       — Что ты будешь делать? — тихо спросила Алина, наконец прервав это тяжелое молчание.        Он пожал плечами.        — Вернусь в Питер. Попробую наверстать учёбу. На лёд… Буду выходить, пока могу. Чтобы не забыть, как это. Может, получится дотянуть до финала Гран При. Может… ай, не знаю.       — А… а она? — не удержалась Алина. — Ты не думаешь, что теперь, когда карьера не давит… может, стоит всё-таки попробовать сказать?       Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. В его светлых глазах тлело что-то невыразимо печальное.        — Ты не понимаешь, Алина. Карьера тут ни при чём. Даже если бы я выиграл сегодня всё золото мира… это ничего бы не изменило. Моя любовь… она невозможна по определению. Это как любить луну. Её можно видеть, можно ею даже любоваться, можно даже иногда чувствовать её свет на своей коже. Но взять её в руки, сделать своей… никогда. Это против всех  законов природы.       Его слова, такие поэтичные и такие безнадёжные, пронзили её. Она думала о своих синих ирисах. О своей «невозможной» любви к нему. Разве это не то же самое? Любить человека, который видит в тебе лишь временное пристанище, лекарство от любви к другой?       — Значит, будем просто… доживать? — спросила она, и голос её дрогнул.        — А что ещё остаётся? — он снова лёг на спину, уставившись в потолок. — Жить от приступа до приступа. Находить временное облегчение там, где получается. — Он повернул голову к ней. — Ты… ты останешься со мной? Ненадолго? Хотя бы пока…       Петя не договорил — «Пока я совсем не развалился». Но ей и не надо было, она и так это понимала.       Алина легла рядом с ним, прижалась к его плечу. Тело его было горячим, напряжённым.        — Я останусь, — прошептала она. — Куда я денусь?       Они лежали молча, и постепенно их дыхание синхронизировалось, стало глубоким и спокойным. Грудь не давило, в горле не першило. Наступило временное, хрупкое перемирие. Они оба думали о будущем, которое видели в мрачных тонах.        Он — о жизни без смысла, с медленным угасанием. Она — о жизни рядом с ним, помогая ему любить другую, и медленно угасая самой.       Ни один из них не задал простого вопроса: почему, когда они вместе, особенно после таких взрывов отчаяния, им становится физически легче? Почему цветы отступают? Они списывали это на временное отвлечение, на выброс эндорфинов, на что угодно, только не на самое очевидное и лежащее на поверхности. Не на то, что их тела, в отличие от их разумов, уже нашли друг в друге противоядие. Что их любовь, такая разная, но, черт, взаимная, могла бы стать спасением, если бы они осмелились в неё поверить.       Осмелились хотя бы поговорить.       Молчание же отравляло душу не хуже цветов, растущих в легких.