Дом там, где живет тепло

Глаза Хосины вспыхнули в приглушенном свете лампы. Кафка проследовал взглядом к руке, которую все еще обхватывала чужая. Сердце и так стучало, будто после сложнешей тренировки, но когда внимание привлекла вздымающаяся грудь замкома и жар на его щеках – ритм сорвался окончательно. Во рту змеями вились невысказанные слова, в голове путались мысли, и стоило фигуре напротив двинуться к нему навстречу, все и вовсе рассыпалось в мелкие искры перед глазами. Хосина притянул к себе рывком, впиваясь в шею пальцами, вынуждая Кафку наклониться. Лицо мгновенно обдало его дыханием, чем-то отдаленно напоминающем аромат десерта, что он заказывал накануне, а затем губы легли на его губы. Кафка заглянул в распахнутые глаза снова, и притянул Хосину ближе за талию, так, что тела с глухим стуком столкнулись. От близости кислород покинул легкие. Кафку едва не пригвоздили спиной к двери, лопатки больно ударились о поверхность, но этот дискомфорт померк на фоне всего остального. Хосина целовал жадно, словно голодно, желая выжечь все на своем пути – его дыхание хрипло, теряясь в звуках поцелуев. Хибино силился цепляться за крохи их паршивой реальности – сжал чуть сильнее мускулистый торс, думая так привести Соширо в чувства, на что замком издал чрезвычайно горячий звук, и мозг Кафки вырубился, как по щелчку тумблера. Хосина огладил чужую грудь, отрываясь на секунду от поцелуя. Губы его блестнули, улыбка вышла хищной и опасной, глаза вновь сузились. Кафка готов был поклясться, что еще никогда не слышал от замкома такого до дрожи пробирающего голоса: — Об этом ты думал, Кафка? На это рассчитывал? Кафка лишь тупо мотнул головой, не в состоянии говорить разумно. Хосина вернулся к его губам и в эту же секунду нижнюю губу обожгло яркой, но короткой вспышкой боли – легкий укус, не больше не меньше. — А так? Может так нравится? Все существо Хосины давало понять, что он идет в наступление, что пламя, обуявшее его, скоро сожжет все вокруг. Пальцы его с напором прошлись по торсу, к плечам и шее, там, где он тут же оставил влажный, напористый поцелуй. Кафка ощутил, как собственная артерия пульсирует на чужом языке и едва уже держался на ногах. С губ сорвалось тихое «Хосина», и он снова погряз в опаляющем поцелуе. Хосина тянул к себе, сбивая с Кафки скомканные стоны, петлял руками по чужим ребрам, перекатывая складки ткани. Языки их с жаром столкнулись ровно в тот момент, когда пуговица на джинсах Кафки ослабла. Он интуитивно дернулся в сторону, но следом за пуговицей вжикнула молния, и то, что Кафка предпочел бы утаить, разом освободилось. Хосина накрыл твердый член рукой, сквозь тонкую ткань боксеров, и несильно сжал: — Заводишься, как подросток, Кафка Хибино. Сколько понадобилось, пол секунды? Звучало, как упрек. Кафка вдруг почувствовал себя виноватым, – едва ли такого Хосину он хотел видеть перед собой, чья внутренняя борьба с болезненным скрежетом выбиралась наружу. Стоило взять себя в руки, как можно скорее. Он откашлялся: — Замком Хосина, вы– — Что? Побыстрее? Или предпочитаешь медленнее? Слова летели быстрее, чем если бы Хосина взялся сейчас за клинки. Низ живота свело судорогой, естество Кафки буквально сжалось. Холод неприятно поднялся от конечностей выше, и разливался по телу со скоростью вспышки молнии. Хосина вонзился губами в его, и сорвано выдохнул в них же. Растрепавшиеся волосы немного щекотнули лицо, в нос ударил приятный запах парфюма и, похоже, самого Хосины. Кафка бы с удовольствием ощутил этот запах снова, впитал его, очертил языком тонкую шею, но всем нутром чувствовал – это не должно быть так. Хосина не производил сейчас здорового впечатления о себе: да, он был заведен, и еще больше взвинчен и зол. Он двинул запястьем, сжимая член Кафки чуть жесче, заставляя желать его еще больше. Хибино поджал губы, выпрямляясь, потому что если не сейчас – он не сможет сдержаться дальше. И когда прохладные пальцы замкома коснулись резинки трусов, Кафка накрыл его руку своей. — Нет. — Что? Кафка заглянул в чужие глаза, за растрепавшуюся челку, хотелось поправить прядку, вернуть на место, но он одернул себя, уверенный, что замком не простит ему эту секунду заботы. — Нет. Так не должно быть, нет. – не веря себе самому, проронил Кафка. Хосина убрал руки, словно обжегшись. Щеки его все еще пылали. – Вы... вы злитесь, и я не хочу, чтобы вы испытывали что-то подобное в такой момент. – Кафкины руки сами нащупали молнию, пуговицу, подтянули брюки. Твердый до одури член вызывал слабую боль, встретив сопротивление тканью. — Не понимаю тебя, Хибино. Разве ты об этом не думал? Что же ты от меня хотел, черт возьми?! Кафка сглотнул. Хотелось вернуться к жару чужого тела, ощутить касания снова. Как же сильно хотелось бы! Но оставь они все так, жалели бы оба. Впрочем, сожалений из без того навалится тонна. — Я не хочу, чтобы вы винили меня или себя, думая, что делаете что-то неправильное. Ведь вы поэтому взбесились? – Кафка судорожно вздохнул, пошевелил пальцами ног – мокрые кроссовки напомнили о себе. – Простите, что все так, замком. Я... мне жаль. Тишина натянулась, как гитарные струны. Хосина сделал шаг назад. И еще один. Будто одно неверное движение и струны лопнут – одна за другой. Впрочем, по напряженной линии плеч и залому меж аккуратных бровей и так было понятно: что-то внутри него гулко треснуло. Кафка опустил голову, не то в бессилии не то в извинении. Голос Хосины вышел тихим, даже бесцветным: — Уходи, Кафка.

_____

Прошло всего-то несколько дней, но Кафке казалось — будто недели. Он прокручивал тот вечер снова и снова: прикосновения, сорванное дыхание Хосины, его близость. И всё равно не мог понять — это было наваждением или реальностью. Каждое утро он встречал замкома на построении, и всё выглядело так, будто ничего особенного не случилось. Хосина говорил с той же холодной чёткостью, смотрел на всех одинаково внимательно, а иногда — насмешливо. И именно в этом «ничего не изменилось» заключалось самое тяжёлое. Кафка чувствовал: будто у него внутри осталась какая-то пустота. Словно он видел редкую вспышку — ту самую сторону Хосины, которую никто не должен был видеть. И теперь замком попросту закрыл перед ним дверь. Иногда взгляд Хосины задерживался на нём дольше обычного — всего на миг. Но это могло быть и игрой воображения. Или повышенный интерес к первому офицеру СО – кайдзю, ведь большая часть личного состава первого девизиона воспринимала его именно так. На тренировках Кафка старался выкладываться до предела — ведь если не может сказать словами, пусть хоть делом покажет, что рядом с ним можно не бояться. Но каждый раз, когда он ловил себя на том, что ищет внимания замкома, на сердце становилось тяжелее. Он шёл в казарму вечером, уставший, и воздух в коридорах казался особенно пустым. В груди сидело отчётливое чувство: он упустил что-то важное. Слово, жест, шанс. Что-то, что могло бы перевернуть всё. Но теперь — оставалось только молчать. Кафка всё сильнее ощущал, что его разрывает изнутри. Он не мог рассказать никому — ни Рено, ни Кикору, вообще никому. Как можно признаться, что он позволил себе подобное со своим начальником? Даже если бы кто-то слушал без осуждения — это всё равно выглядело бы нелепо, глупо, как минимум – странно, как максимум – неправильно. «Ты же взрослый мужик, Кафка Хибино, — уговаривал он себя, — начальник есть начальник, а работа — это работа». Но воспоминания о той минуте, о том, как замком позволил подойти так близко, возвращались снова и снова. Он ловил себя на том, что вечером, оставаясь в одиночестве, думает не о тренировках, не о миссиях, даже не о своей странной сущности кайдзю, а о том, как Хосина смотрел на него в полумраке квартиры. Как дыхание спутывалось, как его руки дрогнули. А теперь — дистанция. Словно ничего и не было.

_____

Учебный зал пустовал. Белый свет ламп был резким, будто нарочно подчеркивал, насколько уже поздно. Кафка сидел, развалившись за столом, перед ним беспорядочно лежали конспекты и схемы. Он пытался ещё раз пробежать глазами текст, но буквы давно поплыли и не складывались в слова. Рука сама собой соскользнула со страницы, лоб опустился на согнутую в локте руку. Он и не заметил, как усталость взяла верх. Сначала послышался тихий скрип двери за спиной. Тень из проёма упала на пол — знакомая до неприличия, еще со времен службы в третьем девизионе. Сердце в груди болезненно откликнулось, даже во сне. Глухой, чуть раздражённый голос, такой узнаваемый: — Кафка… Сколько можно загонять себя до полусмерти? А дальше – звук, будто шаги приближаются, и он чувствует, как на плечи ложится тяжесть куртки, пахнущей порошком, оружейным маслом и чем-то неуловимо личным. Во сне Кафка шевельнулся, благодарно бормоча что-то невнятное, даже пытаясь улыбнуться. Ему было тепло, как не бывало уже давно. Совсем не от куртки, ведь здесь все решало внимание. Внимание, по которому взрослый тридцатидвухлетний мужик изголодался сильнее, чем был готов себе признаться. Мгновение — и глаза предательски распахнулись. Всё исчезло: и тепло, и чужой голос. Остались лишь собственные обрывки мыслей и ощущение пустоты, нарастающее с каждой минутой. Кафка медленно выпрямился, моргнул, пытаясь отогнать сон. Всего лишь выдумка измученного сознания! Но куртка — строгая, форменная — висела на его плечах по-настоящему. Он провёл рукой по ткани и тихо, почти шёпотом усмехнулся: — …Значит, всё же был здесь. А в груди сладко и больно защемило от мысли, что кто-то может заботиться о нём больше, чем он сам о себе.

_____

Когда первый дивизион вернулись с задания, в казармах стоял гул голосов — кто-то обсуждал детали операции, кто-то скидывал экипировку, а Кафка уже мысленно сидел за столом с бумагами. В голове вертелись сухие слова отчёта: устройство сеттелитов, возможные слабые места, протокол передачи информации наверх. Он так глубоко в это провалился, что сначала даже не уловил обрывок разговора, пронёсшийся мимо. — …третий дивизион… нападение… есть пострадавшие среди личного состава… Кафка поднял голову, и на секунду мир перед глазами поблек. — Что?.. — он перехватил ближайшего бойца, взгляд метнулся, жёсткий, несвойственный. — Повтори. — Говорят, третий дивизион попал под удар. Несколько мощных кайдзю сразу, — тот пожал плечами, явно потрясённый, но не так, как Кафка. — Есть раненые. Еще один боец добавил с искренним участием в голосе: — Замкома Хосину очень вовремя туда дернули, я слышал, он отбыл ночью. Наверняка, если бы не он, все закончилось куда хуже. Слова гулко отдавались в голове. Хосина был там! Кафка даже не заметил, как пальцы до боли вжались в ладони. В висках заколотило, дыхание стало неровным. Внутри поднялась тяжёлая, глухая паника — такая, что хотелось сорваться прямо сейчас, бежать, искать, увидеть своими глазами. Но тело сковала дисциплина: нельзя, не положено, он — всего лишь рядовой офицер. «Мы даже не попрощались. Чёрт, даже слова не сказал, как будто всё само собой… Отбыл ночью. Почему?» «Хотя... есть ли ему до меня хоть какое-то дело?» Гул казарм будто отошёл на второй план. Все разговоры, стук шагов, металлический звон экипировки — всё стало далёким и ненужным. Было только это известие, только тревожная пустота, что сжала грудь. Он опустился на скамью, но не для отдыха — просто чтобы удержаться и не выдать перед всеми, что ему страшно до тошноты. Пальцы тряслись. В голове одна мысль, колючая, как лезвие: Хосина… в порядке ли вы? Кафка сидел, вцепившись в колени, словно этим мог удержать дрожь, но мысли всё равно рвались наружу. «Так нельзя. Я не могу просто ждать. Я должен узнать!» Он поднялся резко, и один из сослуживцев вопросительно посмотрел на него. — Ты куда, Кафка? — В штаб, — отрезал Кафка. Голос дрогнул, но никто не заметил. Он двинулся по коридору быстрым шагом, словно боялся, что если замедлится — сомнения опутают его и он рухнет на месте. Сердце стучало в горле. Просто спросить. Только узнать. Это же не преступление. У дверей куратора по делам дивизионов он остановился, сжал кулаки. Пальцы всё равно дрожали. Постучал. — Хибино? — удивлённый голос раздался изнутри. — Что у тебя? Кафка вошёл, постаравшись держаться прямо. — Прошу прощения, я слышал о нападении на третий дивизион. Хотел… хотел уточнить, правда ли это. И как… какова ситуация. Куратор взглянул на него чуть дольше, чем следовало, как будто прочитал его насквозь. — Волнуешься за бывших товарищей?Подтверждаю: нападение действительно было. Потерь среди личного состава нет, но третьему дивизиону пришлось несладко. — Он сделал паузу. — Кое кто из офицеров в госпитале, замком Хосина в их числе. — Он ранен, — добавил куратор, пристально наблюдая за Кафкой. Мир снова качнулся. В ушах зашумело. — Несерьёзно, — уточнил куратор, заметив, как Кафка побледнел. — Нам передали, что отделался удачно. Кафка кивнул, слова застряли в горле. Он хотел бы спросить ещё, но понимал — любое лишнее слово может его выдать. — Спасибо, — глухо выдохнул он и покинул кабинет. И только оказавшись в пустом коридоре, позволил себе на секунду упереться ладонями в стену, закрыть глаза. Жив. Жив… Но вместе с облегчением пришёл новый укол — осознание, что всё равно не может быть рядом, не может увидеть, не может даже сказать хоть что-то. Его место — далеко, за стеной правил и субординации. Стоило закрыть глаза — перед ним возникала палата, стерильный запах, и Хосина, которого он не мог увидеть. Каждая мысль была о том, чтобы сорваться и бежать туда, плюнув на устав и последствия. Но он знал — так он только перечеркнёт всё. И Хосина... Хосина не хотел бы ничего из этого. Дни текли вязко, сменялись одними и теми же тревожными ночами. Он не находил места: сидел за отчётами и рвал бумагу, тренировался и едва не ломал манекены. Сослуживцы переглядывались — Кафка стал более колючим, меньше шутил и разговаривал. На вопросительные взгляды он бросал отговорку: — Угроза кайдзю не шутки. У всех нервы на пределе. Никто не спорил, но всё же в воздухе висело напряжение. Он словно горел изнутри, и когда, наконец, Кикору поймала его после построения, Кафка даже не ожидал, что ее слова вонзятся так больно. — Хибино, — её голос прозвучал почти небрежно. — Меня переводят временно в третий дивизион. У них ремонтные работы завершаются, усиление лишним не будет. Думаю, заодно загляну в госпиталь. Посмотрю, как там дела. У Кафки перехватило дыхание. — Госпиталь?.. — Кажется, он скорчил самое глупое выражение лица в своей жизни. Кикору чуть прищурилась, и после скептично пожала плечами. — Ну да. Замком Хосина там до сих пор, как ни крути. Если хочешь, могу… — Нет, — оборвал он резко, слишком поспешно. Сжал кулаки. — Нет, не надо. Она замолчала. И тогда Кафка, стиснув зубы, будто выдавил из себя: — Если… если всё же увидишь его, скажи… скажи, что офицер Хибино желает скорейшего выздоровления. — Так бы и сказал сразу! Цыкнула девушка, обводя его взглядом. – И чего ты вообще такой дерганый и подозрительный в последнее время, а, Кафка Хибино? Кафка порывисто дернул плечами и ляпнул первое, что пришло на ум: — Я не могу не волноваться о третьем девизионе! Кикору подкатила глаза: — Ладно, сделаю вид, что я тебе поверила. Но это потому что у меня полно дел и совсем нет времени. – она двинулась с места, и бросила уже черкз плечо: – Я слежу за тобой. И не дай бог это какая-то страшная тайна очередного кайдзю! — Не волнуйся, Кикору! – наконец проговорил Кафка, держась за грудь, дабы отдышаться. Кикору была слишком внимательной и становилась сильнее с каждым днем – с такой коллегой не забалуешь. – Хорошей тебе дороги. — И ты не помри тут, пока меня не будет. Она хлопнула дверью, оставляя Кафку наедине с собой. Внутри у него саднило и клокотало, будто он отдал чужим устам нечто важное, что хотел бы произнести сам.