Дом там, где живет тепло

Кафка сидел, сгорбившись над пустым столом, словно всё тело с него сползало, как мокрая тряпка. После душа он даже не понял, зачем забрёл сюда — в зал, где проводил часы над отчётами и тренировочными материалами. Стены глядели холодно, взгляд цеплялся за трещину в штукатурке и не отпускал. Мысли не собирались в кучу — они просто гудели в голове, как низкий фон, без слов и образов. И тут — голос. Слишком знакомый, с той самой насмешкой, от которой сердце сжалось. — Офицер Кафка Хибино, вы опять нарушаете устав, торча тут после отбоя? У него волосы встали дыбом. Рефлекторно, даже не думая, Кафка распрямился и встал по стойке смирно. Горло пересохло. Он замер. В дверном проёме стоял Хосина. Вроде такой же, как всегда — выправка, хищноватый взгляд, безупречно собранный вид. Вроде бы. Но Кафка видел больше: как уголок рта дрогнул, как усталость и что-то ещё прятались в глубине глаз. Сердце грохнуло, будто пыталось выломаться наружу. Кафка хотел кинуться к нему, схватить, убедиться, что тот настоящий, что живой. Но ноги не слушались, прибили его к полу. Он даже не дышал. — Я… — голос сорвался, и он поспешно откашлялся. — Я рад, что вы пошли на поправку, замком. Хосина чуть приподнял бровь, ухмыльнулся — то ли в шутку, то ли скрывая что-то большее. — Вероятно, пожелания личного состава о скорейшем выздоровлении помогли быстро встать на ноги, — голос ровный. Кафка в сердцах признался себе в том, что до безумия рад его слышать. – если не говорить об уходе в госпитале, конечно. Кафка пытался спрятать улыбку: все же Кикору передала его слова, хоть и вредничала. Надо будет ее отблагодарить. Сначала Кафка не понял, что происходит. Хосина — всё такой же уверенный, невозмутимый, даже ехидный, — вдруг повернулся к двери. И тихо, без слов, прикрыл её за собой, словно отрезал их от всего остального мира. У Кафки сердце ухнуло и забилось так сильно, что он даже услышал собственную кровь в ушах. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, не зная, что сказать, но слова вырвались сами: — Простите, что не по уставу, замком Хосина, но я… — Прости, Кафка Хибино, — перебил его замком. Кафка резко поднял взгляд. Хосина стоял напротив, и впервые его глаза блеснули чем-то, что Кафка прежде в них не видел. Это не было насмешкой, не было холодом. Это было — мягкость? Нервозность? Человечность. — Тогда... я повёл себя неправильно и резко, — продолжил замком, и слова явно давались ему с боем. Он чуть опустил плечи, пальцы едва заметно сжались в кулак. — Совсем не так, как хотел. И думаю… — он запнулся, будто каждое слово резало изнутри, — я обидел тебя, сам того не желая. Кафка не мог пошевелиться: всё внутри дрогнуло от этого признания. Ведь да — именно об этом он мечтал, эти несколько недель, чтобы Хосина сказал. Чтобы хотя бы просто упомянул – Кафка не грезил об извинениях. Просто устал притворяться, что ничего не было и что это «ничего» не ранило его изнутри. — Замком… — хрипло начал он, но голос сорвался. Эмоции хлынули так сильно, что больше не осталось ни устава, ни здравого смысла. Он глупо, слишком поспешно, ринулся вперёд и обнял его, прижав к себе с какой-то отчаянной неловкостью. И в ту секунду Кафка ясно понял: отступать назад уже невозможно. Кафка растерянно прижался к нему. Движения всё ещё сдержанные, осторожные, словно боится позволить себе лишнего, но тепла в них достаточно и в движениях крепких рук, что он получил в ответ, тоже. — Ты знаешь… — голос Хосины звучит тише, чем обычно. — С нашей работой любая миссия может стать последней. Всё это невероятно опасно. Здесь не заведёшь даже питомца… не то что… – он обрывает фразу на полуслове и обессиленно утыкается лбом в грудь Кафки. Кафка вскидывает взгляд, перебивая его торопливыми словами: — Замком, я всё это знаю и… послушайте… Этот мир и правда не прост. Но я думаю, что иногда достаточно просто выйти на улицу со своим… с одним своим хорошим знакомым. — он запинается, но не отводит глаз. — И зайти, например, поесть лапши? На мгновение на лице Хосины снова мелькает привычная усмешка — та самая, лёгкая и уверенная, но сейчас в ней теплее оттенок. Он чуть сильнее сжимает Кафку, а затем отстраняется ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Ладно, — он кивает, будто закрепляя это как факт. — Я выберу время и место, чтобы поужинать с одним своим хорошим... – он явно подавляет смешок. – знакомым. И в этой короткой фразе — обещание, которое греет не хуже объятий.

_____

Телефон в руках Кафки привычно гудит, когда он наконец дозванивается до Рено. Они редко разговаривают так — каждый занят своей работой, но сейчас Кафке остро нужно поделиться хоть чем-то. — О, Кафка! — голос друга звучит бодро и удивлённо. — Думал, ты совсем забыл, что у тебя есть телефон. Как ты там? Кафка улыбается сам себе, утыкаясь лбом в свободную ладонь. — Я отлично! Тренировки, миссии, устав. Ну, ты же знаешь! Но, в общем, я не планировал прям делиться, и... ну... — он вдруг запинается, не зная, как сложить в слова в связное предложение и не раскрыть свою тайну. И с языка срывается признание само собой: — Кажется, я кое с кем начал общаться в романтическом плане... И мне не с кем поделиться этим, прости, если тебе неловко! На другом конце воцаряется короткая пауза, но потом Рено смеётся своим лёгким, почти солнечным смехом: — Ну, это же здорово! Ты звучишь прямо… по-другому. Значит, этот «кое-кто» точно хороший человек. Я за тебя рад, дядь. И да, это неловко, но ты, пожалуйста, не красней там так сильно, а то мне здесь уже припекает. И Кафка слушает этот смех и чувствует, как его грудь теплеет. Рено, даже не зная всей правды, подхватывает его настроение и придаёт уверенности. Словно обычные слова друга становятся тихим благословением на то, чего он сам ещё боится вслух назвать. — Я рад, что поделился, Рено... И, может быть, чтобы сгладить неловкость, расскажешь, как у тебя самого дела? — Ну, в общем, дядь... Дело было в четвертом девизионе, а мой сосед по комнате – Ихару...

_____

Кафка нервничал, будто шёл на экзамен, а не в обычное кафе. Сердце билось с силой, ладони вспотели, и он всё время проверял — правильно ли застегнул куртку, не слишком ли мятая рубашка под ней. Казалось, что любой прохожий может прочитать его мысли: «Вот идёт мужчина, который сейчас встречается с замкомом не по уставу». И все же: как непривычно видеть Хосину вне корпуса! Тот был без формы — простая тёмная куртка, шарф, руки в карманах. Удивительно, как обычная одежда могла сделать его моложе, мягче… и при этом ещё опаснее для спокойствия Кафки. — Хибино, — кивнул Хосина, будто они встретились случайно. — Ты пунктуален. Я польщен. — Я… э-э… — Кафка чуть не споткнулся о собственные слова. — Я же обещал. Они вошли в маленькую раменную, где пахло бульоном и специями. За стойкой лениво переговаривались повара. Столы стояли близко друг к другу, но всё равно создавалось ощущение укрытия. Посетителей было немного. Кафка сел, скрестив руки на коленях, будто боялся случайно зацепить стол. Хосина — напротив, как всегда идеально собранный. Между ними повисла пауза, и Кафка нервно хмыкнул: — Знаете, зам… то есть… господин Хосина. Даже не знаю, как к вам обращаться здесь… — Без лишнего, — перебил Хосина и приподнял бровь. — Просто Хосина. Или… — он чуть замялся, что было непривычно. — Как захочешь. Кафка не выдержал и усмехнулся, впервые расслабившись: — Если я назову «сэнпай», вы меня отсюда выставите? — Смотря с какой интонацией, — уголок губ Хосины дрогнул в усмешке. – В целом, думаю, я смогу это устроить. Если очень захочу. – он склонил голову набок, явно что-то замышляя, и добавил: – но пока у меня другие планы на тебя, Кафка. Напряжение стало таять. Они заговорили о еде — Кафка оживлённо вспоминал старые забегаловки, где всё было «на вид сомнительно, но вкусно», Хосина шутил, что это сомнительное описание самого Кафки. Потом разговор скатился к пустякам: к нелепым случаям на миссиях, к странным привычкам товарищей. Кафка заметил, что Хосина иногда отводит взгляд, будто не хочет выдавать лишнего, но при этом его плечи расслаблены, а в голосе больше эмоций, чем обычно. И это почти невероятно — видеть, что под железной выправкой скрывается тот, кто сейчас сидит напротив и делит с ним на двоих один крохотный столик.

_____

Когда они вышли из лапшичной, улица встретила их прохладным воздухом и мерцанием неоновых вывесок. Город шумел где-то вдалеке — здесь же было тихо, только гул редких машин и шелест листвы разбавлял их разговоры. Кафка глубоко вдохнул, стараясь скрыть, что всё внутри всё ещё трясётся после этой «обычной» встречи. — Спасибо, что согласились, — сказал он, сунув руки в карманы. — Согласились? — Хосина посмотрел на него искоса. — Ты ведь знаешь, я сам выбрал время и место. Кафка неловко усмехнулся, и это сняло напряжение. Они пошли рядом, шаг в шаг. Несколько раз плечо Кафки едва не задело плечо Хосины — и каждый раз он словно обжигался, хотя тот ничего не говорил. Некоторое время они шли молча. Потом Хосина заговорил — тише, чем обычно, почти доверительно: — Забавно. Мы привыкли думать, что вне казарм мы свободнее. Но сейчас… я ловлю себя на мысли, что это куда захватывающе, чем любое собрание или доклад. Кафка вскинул на него глаза, в которых блеснуло что-то между страхом и надеждой: — Потому что рядом я? Хосина чуть замер, потом коротко усмехнулся — совсем не ехидно, а почти устало, но тепло: — Потому что рядом ты. У Кафки дрогнули губы — хотелось сказать много и сразу, но язык путался. В конце концов вырвалось: — Слушайте… Я… не знаю, куда всё это может привести. Но если есть хоть шанс… я хочу! То есть... я бы хотел повторить, и не один раз! В ответ послышалось: — Эй, тебе от меня только кафешки-лапшичные нужны, а, Кафка Хибино? Кафка распознал нотки лукавства и просто замер, ожидая, пока Хосина улыбнется. И он улыбнулся. Шаги стихли. Ночной воздух обжигал легкие. И вдруг Хосина сам сбавил скорость, подался чуть ближе, словно проверяя, насколько далеко можно зайти. Его глаза в полутьме блеснули ярче, чем когда-либо видел Кафка. — Тогда... ты не оставляешь выбора, Кафка Хибино, — произнёс он со сдержанным смешком, в котором, сквозило что-то новое, терпкое, манящее. И прежде чем Кафка успел ответить, он добавил ещё тише, почти шёпотом: — Но, может, я и не хочу другого выбора. Кафка засмеялся неловко, почти счастливо, и опустил голову, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции. Они снова пошли рядом — теперь ближе, чем раньше. Всё дальше от ярких вывесок, и шаг за шагом дорога завела их в тихий переулок между домами. Там было темнее, тише — только отражённый свет фонаря пробивался сквозь сетку ветвей. Разговор незаметно сошёл на нет: сперва паузы становились длиннее, потом слова и вовсе растаяли. Кафка остановился первым и наклонился вперёд: замер в каких-то миллиметрах от чужого лица. В его взгляде читалось молчаливое «я могу?», вопрос, на который не требовалось ответа. На лице Хосины не было тени отстранённости — только хрупкая тёплая искра. И тогда их губы встретились. Сначала осторожно, почти неуверенно, как проба, как шаг на незнакомую территорию. Но через миг поцелуй стал глубже, увереннее — чувственней. Дыхание сбилось не у одного только Хосины. Кафка двигался с полной отдачей — в нём переплелись радость, долгожданность и тихая жажда близости. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, чтобы не потянуться ближе, не схватить слишком резко. А Хосина… позволил себе чуть больше, чем планировал. Его ладонь легко коснулась бока Кафки, несильно сжимая, и переместилась на спину. Он приосанился, подаваясь навстречу, приподнялся на цыпочках, углубляя поцелуй, и ехидно выдохнул в чужие губы, когда рука его несильно сжалась на ягодице Кафки. — Эм... замком? Голос Хосины сквозил смехом, когда он ответил: — Я хотел сделать это давно. И она... более упругая, чем я представлял. — Представляли? Кафка мгновенно вспыхнул, сжавшись, но не разорвал объятий, и следом ему прилетело: — Плюс, обожаю, когда ты смущаешься, как подросток, Кафка Хибино. Тебе точно 32? — Я уже и сам не уверен. – честно признался Кафка. Пальцы замкома царапнули его бритый затылок и притянули для нового поцелуя. Между влажными звуками и почти укусами Хосины, которые отрезали Кафку от реальности с невероятной скоростью, все набирающей и набирающей обороты, он вдруг услышал: — И так, мы выяснили, что я о тебе думал, Кафка Хибино. – поцелуй в уголок губ, затем – в линию подбородка. Еще хоть сантиметр ниже и Кафка не уверен, что он сможет вернуться в казарму или, хотя бы, в здравый рассудок. – А ты думал обо мне?