Шёпот за стеной из рисовой бумаги

      Зеркало старило отражение.       Рама облупленная, с тонкой трещиной на углу, будто прожилкой на коже. Но отражение в нём было живым, чуть смущённым, чужим, непривычно тихим.       Хикари стояла перед ним, держа руки вдоль тела. Она не верила, что смотрит на себя.       Юката сидела странно, складки теснились, ткань сгорбилась, а цвет придал лицу мертвецкий тон. Это была одежда для прекрасных низеньких дам с париками и красками на лице. Но без приготовлений внешности, наряд казался безделушкой. Неприятная покупка, о которой так долго мечтал, способная разочаровать в миг, если не принимаешь себя. Светлая, цвета воды, с тонкими белыми линиями, юката пахла рисовой бумагой, старым деревом и чем-то сладким, как чай с жасмином. Она была красивой, утончённой и интригующей, но лишь тогда, когда лежала сложенная на столе. На теле — будто неопрятная. Пояс, завязанный госпожой Такахаси, плотно обвивал талию, и Хикари никак не могла понять — нравится ли ей эта сдержанность, это ощущение, будто кто-то аккуратно подвёл границы.       Зеркало смотрело на девушку, которую Хикари и сама видела впервые. Та, что родилась в Айдахо, училась в Токио и жила где-то между языками, стояла теперь в японской одежде, посреди чужой квартиры в Киото. Не то она, не то чужая. Странная.       Она не знала, кем себя назвать.       Хикари провела пальцами по ткани, ловя неровности шва, и едва заметно улыбнулась.       «Может, это и не для меня.»       — Ой! — донёсся сзади восторженный вздох. — Какая ты красивая!       В дверях стояла Канна, с бумажным фонарём, почти выше себя. Лицо горело от восторга.       Хикари и не думала, что малышка правда придёт. Обычно, на праздники приглашали лишь ради приличия, но как оказалось, слов на ветер Канна не бросала. А потому они сидели вдвоём, бабуля привела девочку, помогла с юкатой, а после ушла, бросив что-то про «свои дела».       Хикари ощущала себя старшей сестрой.       — Прямо как актриса из старого фильма.       — Из фильма, где героиня падает в пруд? — поддела Хикари, глядя на своё отражение с ухмылкой.       — Нет! — девочка покачала головой так, что фонарь закачался вместе с ней. — Та, которая спасает всех, а потом идёт пить чай.       Обе рассмеялись.       Смех отразился от стен, наполнил комнату воздухом, прогнал неловкость.

*****

      Улицы Киото были пропитаны влагой. Воздух стоял тяжёлый, с примесью дыма, сладостей и пролитого чая. Небо темнело, но город не спешил засыпать. Над переулками висели сотни бумажных фонарей, и каждый отражался в лужах, превращая мокрые камни в озёра света. Некогда пустые районы осветились радостными улыбками и красочными нарядами, и мужчины и женщины. Никто не остался в стороне.       Нисики-мацури шёл в полную силу. Из храмового двора доносились звуки флейт, детские голоса, плеск воды, смех. В лавках жарили моти, продавали чай, рисовые пирожки, бумажные цветы. Люди двигались медленно, как в старом фильме, будто не хотели, чтобы вечер заканчивался. Господин и госпожа Такахаси не могли выйти со своего магазинчика, ведь к ним то и дело заглядывала ребятня, отбившаяся от родителей в поисках вкусностей.       Хикари шла по улице, аккуратно переступая через лужи. Юката чуть мешала, подол цеплял воздух, но к этому быстро привыкла. В груди было лёгкое волнение — как перед чем-то, что ещё не произошло, но вот-вот случится.       — Хикари-тян! — Канна догнала её, таща за руку. — Быстрее! Господин Кобаяси уже помогает с фонарями!       — Правда? — Хикари приподняла брови, стараясь скрыть улыбку.       Она не думала, что её обычно тихий и скрытный соседушка решится участвовать в празднике. Для неё фестивали — сердечное дело, так просто придти «для приличия» никак нельзя. Она жаждала чувственности, открытости, иначе было бы глупо шагать впереди. Так что от своего соседа она ожидала того же, даже если сначала поверить не могла в то, что ей рассказала Канна.       — Конечно! Он всегда приходит, когда зажигают первые лампы!       Девочка уже рванула вперёд, а Хикари осталась на секунду. В груди что-то мягко дрогнуло. Она поймала себя на том, что ждала этого момента.       «Нужно повеселиться!»       Они быстро дошли до места.       Парень стоял чуть в стороне, у лавки, где сушились на верёвке фонари. В тёмной юкате, с рукавами, закатанными до локтей, и руками, испачканными копотью от фитилей. Зажигал свечу, поправлял узел, потом снова свечу — спокойно, точно. Свет фонаря выхватывал линии его лица, делая их мягче, теплее. Одет он был так же формально. Его юката была в белую полосочку, хлопчатая, не льняная как у неё.       Хикари остановилась, не решаясь подойти сразу.       Наблюдала за ним... как он двигается: медленно, будто время вокруг подстраивается под его ритм. Как ветер касается его волос, а он — будто не замечает.       — Кобаяси-сан, — позвала она, наконец.       Он обернулся. Удивился, даже нахмурился в миг, но после расслабился. О новой подружке Канны он догадался почти сразу, но никак не мог представить, что соседка и впрямь придёт. Он думал, что вновь проведёт праздник лишь с малышкой, иногда приветствуя знакомых и помогая гостям. Но сейчас Акира с лёгким восхищением смотрел в её сторону, забыв о работе.       Вчера он не смог заставить себя говорить. Даже через стену ему было трудно произнести пару слов, а в живую и вовсе рот словно примёрз.       Парень снова отвёл взгляд.       — Добрый вечер. Тебя не узнать.       — Юката виновата, — сказала девушка, чуть улыбнувшись. Ей самой стало неловко. Лицо погорячело. — Или Киото. Оно всех делает немного другими! Я узнала о фестивале на днях, пришлось готовиться. Спасибо большое госпоже Такахаси, она позволила взять её старую юкату. Наряд хорошо сохранился, даже носить не стыдно.       Он не ответил сразу.       Пламя свечи качнулось, и в этот миг в его глазах мелькнуло что-то — то ли улыбка, то ли удивление.       — Юката хорошая, правда. Но с помадой переборщила.       Хикари чуть не провалилась сквозь землю. Она дотронулась до губ, потёрла немного пальцами и взглянула. Цвет был насыщенный, схожий с персиком. Обычно она наносила цвет посветлее, лишь бы губы не были белы. Но сегодня она добавила немного старой помады, которую покупала ещё года два назад, но ни разу не воспользовалась. Боялась, что не подойдёт. Но сегодня, почему-то, взяла именно её.       — Шучу.       Девушка менялась в цвете быстрее, чем зажигались звёзды в небе.       — Кобаяси-сан! — Хикари сложила руки на бока.       Он отвернулся, скрыв усмешку. Решил перевести тему.       — Киото меняет людей, знаешь?       — В лучшую ли сторону?       — Зависит от того кто смотрит, — спокойно ответил Акира и снова наклонился к фонарю. Он решил продолжить работу, даже если в голове начали скакать чужеродные мысли. — Может и в лучшую.       Она подошла ближе, присела рядом.       Канны больше видно не было. Убежала с другими детьми за дома, но её голос ещё звучал, а потому оба взрослых оставались спокойными. Они иногда поднимали голову, находили её, переглядывались, удивлялись, что сделали это одновременно, а после снова молча опускали взгляды. И так всё время, пока Танака не решилась приблизиться ещё.       От девушки исходил приятный аромат.       Он понял сразу, что это за духи. Названия не помнил, но точно знал, что они продавались не так далеко. За время жизни здесь выучил каждый магазинчик и его ассортимент. С хорошей памятью ему повезло, но сделать комплимент никак не мог. Не мог подобрать слов.       — Позвольте помочь, господин-на-все-руки? — спросила девушка, касаясь чужого плеча.       — Если хотите, госпожа-персик. Осторожно, не обожгитесь.       Они улыбнулись из-за прозвищ, снова переглянулись.       Хикари стала держать фонари, пока он зажигал свечи. Пламя вспыхивало, дрожали, и свет скользил по её лицу — по щеке, ресницам, губам.       Зажгли они около пяти фонарей.       — Готово, — сказал тихо.       — Красиво!       Он кивнул.       — Свет живёт одну ночь, но этого достаточно.       — Всегда так говоришь?       — Как? — он потянулся с места, помог ей, а после начал смотреть в зеркало. Они оба поправили свои пояса. — Как я говорю?       Танака посмотрела в сторону, увидела Канну с каким-то мальчишкой, стала чуть спокойнее. Глазки засветились от вида улиц, таких родных, какими они ещё никогда перед ней не открывались. Она поверила, что лето, в этом году станет ещё теплее прежних. А дело было не в новой стране и континенте, а из-за того давления в сердце. Оно просыпалось, когда девушка вставала и слушала птиц на балконе, когда она слышала дыхание соседа через стену в гостиной и тогда, когда она медленно хлопала ресницами, не догадываясь, что уже не захочет уезжать.       — Поэтично... что ли.       — Не всегда.       — А когда?       Акира закрыл глаза.       — Наверное... по праздникам?       Ветер снова пошёл по улице, звякнули подвески на фонарях.       Люди смеялись, звали друг друга, звучала музыка, но рядом с ними мир стих.

*****

      Позже, когда они дошли до храма, небо окончательно потемнело. Шли они вместе. Кобаяси сдержал слово и зашагал с Канной, которая впервые так светилась. Хоть и не с семьёй, но она проводила фестиваль сразу с двумя приятными людьми. С девушкой она и не была так близка, как с дорогим Акирой-куном, но уже доверяла ей свои детские секретики и делилась кусочками моти.       Священник возжигал ароматные палочки, дети пускали бумажные лодочки в воду. Гортензии под стенами храма сияли: синие, розовые, фиолетовые, каждая отражала свет фонаря. Цветочный аромат перебил все благовония.       Канна прыгала между людьми, держала в руках свой фонарь, весь в кривых рисунках. Она очень гордилась им.       — Смотрите, мой тоже горит!       Хикари улыбнулась, Акира — тоже, почти незаметно. Они довольствовались счастьем ребёнка.       — Никогда бы не подумала, что можно праздновать так — без крика, без суеты. Только дыхание и свет!       — А может, именно это и есть праздник.       — Просто быть?.. — уточнила она.       — Просто быть, — повторил он.       Молчание прервала Канна, начавшая ругаться из-за потерянной заколки. Во время игр с мальчишками кто-то схватил её за косу и украшение упало, а потом и вовсе, пропало. Она не плакала, но вела себя ослаблено, глядя на фонарь с тоской. Чтобы поддержать малютку Акира запустил фонарь вместе с ней, поддерживая её за одно плечо, не ругая, даже когда она чуть не наступила на мотылька.       Девушка наблюдала за ними со стороны, всё ещё думая о прошлых словах.       «Дома не любят молчать. Всем надо что-нибудь да сказать, даже в трудную минуту. Я думала, что странная там. Но кажется, и здесь никто не поймёт...»       — О чём задумалась? — к Хикари подбежала уже счастливая Канна. Её пустую косу скуртили в пучок, смотрелось не хуже прежнего.       — Я в Токио только училась, а жила бо́льшую часть жизни в США. Тут вдруг задумалась, что у вас жить приятнее что ли.       Кобаяси переглянулся с ребёнком. Они стояли чуть удивлённые, но не желающие пораспрашивать. Просто задумались, каждый о своём, а после вместе стали говорить.       Акира дал девочке шанс высказаться первой:       — Хикари-тян, а как празднуют в Америке?       — Дома на праздниках всё наоборот. Там шум стоит до утра. Кто-то кричит, кто-то смеётся, кто-то спорит. Музыка из каждой двери, из каждой машины. Ты не можешь подумать, не можешь услышать даже себя. И если вдруг становится тихо — все настораживаются, будто случилось что-то ужасное. Придёшь после учёбы, и если не расскажешь, что произошло за день, то сразу начинают волноваться. Я так привыкла болтать, что в Токио меня вечно затыкали.       — А здесь ты можешь болтать сколько хочешь! И молчать сколько хочешь! — девочка рассмеялась и захлопали в ладоши. — Баа-сан разговаривать много не любит! Но мы же не ругаемся.       — За то, когда ты открываешь рот, все хотят закрыть уши.       Хикари снова посмотрела на парня. Тогда, когда он говорил про помаду, сейчас, когда дразнил ребёнка... Это вызывало волнение, желание сблизиться, лишь бы он вёл себя так чаще.       — Эй, Акира-кун!       Детские кулачки направились на Кобаяси, но тот стойко перенёс нападение и снова обратился к знакомой:       — Расскажешь ещё что нибудь о своём доме? Фестиваль ещё долго будет длиться, а мы фонари уже запустили.       Хикари чуть приподняла плечи, будто стесняясь. Свет фонарей отражался в её глазах, делая их глубже, теплее. Она провела ладонью по подолу юкаты, глядя в сторону улицы, где, сквозь аромат жареного теста и влажного дыма, виднелись медленно плывущие бумажные журавли.       — Ну, дом у нас в Айдахо был маленький, но шумный, — начала она. — Мама всегда включала музыку, когда готовила. У нас не было такого понятия, как «тишина». Даже холодильник гудел громко, старый был, но родной.       — Это мешало?       — Иногда, — она усмехнулась, качнув головой. — Но когда я уехала, стало слишком тихо. Я не знала, что с этим делать. Сидишь в комнате, а вокруг — ничего. Ни разговоров, ни хлопков дверей. Даже собака у тёти Ёсико лает вежливо, породистая какая-то.       Канна прыснула со смеху, но тут же прикрыла рот. — У нас всё наоборот! — сказала она, глядя на Акиру. — Он может целый день молчать! Даже если я спрашиваю, что ел, он просто кивает! Я сначала даже думала, что Акира-кун немой!       Ветер нёс с собой еле слышные звуки: шелест бумажных фонарей, тихий хруст камней под ногами прохожих, негромкое шуршание воды в речке у дороги.       Всё это складывалось в музыку, которую раньше Хикари бы не заметила. По сравнению со столицей даже в Киото стояла тишина.       — У нас в Америке всё быстро, — произнесла она, глядя на звёздное небо. — Все куда-то бегут, всё время что-то начинают, бросают, снова начинают. Я не помню, чтобы кто-то просто стоял и смотрел, как плывёт свет. Мама ещё поспокойней была, а вот отец никогда не сидел на месте. Чудил, но работал, играл со мной, бегал по утрам. С ним не заскучаешь, но по душам поговорить сложно.       Она перевела взгляд на бумажного журавля, что медленно отплывал по воде.       — Здесь тишина кажется... такой важной.       — Киото — город, где прошлое не спешит уходить, — ответил Акира. — И мы учимся не спешить вместе с ним.       Канна подпрыгнула, хватая его за руку:       — А я не люблю ждать! Я хочу моти, сейчас. Пойдём?       — Конечно хочешь, — сказал он, поднимая на девочку глаза, — но подожди чуть-чуть.       Он снова посмотрел на Хикари.       — У нас всё не громко, но это не значит, что тихо. Просто звуки — другие.       На мгновение всё вокруг будто остановилось: фонари дрожали на ветру, отражения мерцали на воде, Канна раскачивалась рядом с нетерпением в глазах. А между ними стояла тишина — та самая, о которой он говорил, тёплая и живая, наполненная всем, что нельзя сказать словами.       Хикари поймала себя на том, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.       Не из-за музыки, не из-за света, а из-за чувства, будто впервые за долгое время она не чужая.       И где-то за храмом снова вспыхнул фейерверк — золотой, медленный, отражённый в воде и в её глазах. А в это время Канна уже тянула их обоих за рукава, смеясь и зовя за сладостями, и город, дышащий под звоном фонарей, будто улыбался вместе с ними. Их юкаты сблизились, шелест ткани скрылся в детских песнях. В центре всегда шума больше.       «Может, ей лучше быть здесь,» — пронеслось в голове у Кобаяси, когда он огляделся на девушку. Чем ближе они подходили к центральной площади, тем ярче светились чужие глаза. Он не хотел, чтобы её свет исчезал. Картина перед ним стояла очаровательная, слишком хорошая, чтобы забыть. — «Я нашёл идею для рисунка... но сначала нужно закончить с заказом.»       Торговцы выкрикивали приветствия, приглашали попробовать сладкие моти, запечённую кукурузу, дянго, карамелизированные яблоки. Уголь шипел на решётках, пламя отражалось в глазах прохожих, и всё это сливалось в один живой, тёплый, щедрый шум. Тише чем привыкла она, но громче обычного Киото.       Мальчики несли фонари в форме рыб и журавлей; девушки поправляли пояса, разговаривали шёпотом, иногда смеялись. Старики сидели у стен домов, наблюдая за всеми. Каждый был занят чем-то простым и естественным, и в этом простом было столько достоинства, что Хикари вдруг почувствовала лёгкий стыд за свою суетливость. Тепло дня, впитавшись в камни мостовой, теперь исходило от земли.       Она отдалилась от Канны с Акирой, решив попробовать остальные сладости.       Господин с морщинистым лицом, одетый в потёртую накидку, аккуратно вынимал из масла золотистые шарики теста и складывал их на бамбуковую решётку. Пахло рисом и сахаром, тёплым маслом и карамелью. Пар поднимался облаками, подсвеченным фонарём, и казалось, сама еда светилась изнутри.       — Попробуете, девушка? — спросил продавец, склонив голову. — В полцены.       Сладость обожгла язык, а потом растаяла, оставив тёплый привкус детства. Она почувствовала, как сердце наполнилось чем-то простым, чистым, как тихая благодарность за то, что всё это существует.       Дальше — лавка с благовониями. Деревянные коробочки, выложенные рядами, источали ароматы кедра, жасмина, мирры. Женщина в серой накидке сидела прямо на полу, перебирая палочки и что-то шепча себе под нос. Её движения были медленными, как у человека, который знает цену каждому мгновению.       Чуть дальше — стойка с амулетами. Они висели рядами, переливались шелком, и ветер заставлял их звенеть тихо, как перезвон крошечных колокольчиков. «Для удачи», «для любви», «для памяти» — золотые надписи блестели в свете ламп, и Хикари машинально провела пальцами по мешочку с вышитым кроликом. Кожа ощутила шероховатость нитей, прохладу ткани, будто внутри действительно дремала чья-то защита.       Один амулет она всё таки купила.       После одиночной прогулки пришлось искать друзей. Те оказались неподалеку, выбирая новые резиночки для волос. Канна не любила распущенные волосы, всегда просила закрутить ей пучочек, иногда заплести косу, а в редких случаях обходились хвостиками. Акира предлагал ей тёмные резинки, без всяких украшений, тугие, хорошие, те которые стоят подороже, но качественнее. Девочка же пыталась уговорить его на разноцветные резинки с какими-то фигурками, которые, вероятнее всего, отпадут в первый день носки, если быть таким активным ребёнком как Канна. Если они прожили неделю, то это можно было бы считать благословением.       Хикари не сдержала смеха.       — Выбери со цветочком, миленькие, — она указала на близь лежащие.       — Да-да! Красивые! — Канна активно замотала головой и стала размахивать ручками. — Видишь, Акира-кун? Даже онэ-тян со мной согласна! А ты привереда!       Они переглянулись.       Парень сомневался, стоило ли ему тратить свои сбережения на девочку, а вернее сказать, на ненужные цветные резинки, из-за которых она наоборот — будет лишь сильнее плакать потом. А Хикари лишь давила, словно змей искуситель. И в конце концов парень сдался, позволяя малышке взять небольшой набор.       Канна убежала чуть в даль, ближе к друзьям, которые слушали музыку ещё дальше от храма.       — Ты это специально? — он продолжил идти неспеша, девушка же ожидала, когда парень обратил внимание на неё. Но он смотрел лишь вперёд.       — Канна милая, не могу я ей отказать.       — Ты даже не пыталась.       — Конечно... это же праздник. Тем более, если ты такой жадный, то я могу отдать половину, — Хикари потянулась к небольшой сумочке, где прятался кошелек. Но прежде чем она успела доставить хотя бы одну юань её руку остановили.       — Нет.       — Почему же?       — Мне не жалко денег на Канну-тян. Я недоволен тем, что она берёт ересь.       — Она ребёнок.       — Обычно, она просит сладости.       — Ладно уж тебе, вчера — сладости, сегодня — резинки. Это не новенький телефончик или мотобайк.       Кобаяси поморщился от примеров и кивнул. Ребёнок не имел с ним кровной связи, но парень заботился как о родном. Беспокоился, если что случилось, ругал, если накосячила и, конечно, поддерживал, будучи ближе родителей.       Хикари показалось это милым.       — Если не хочешь брать денег, то возьми это.       Она протянула деревянный амулет с высеченным иероглифом «счастье» прямо по середине и обмотанный красными лентами. Он не принял сразу, но девушка настояла. Хикари вложила в этот амулет не только деньги, но и свою радость. Она была счастлива порадовать хоть кого-нибудь, даже соседа, с которым болтала чуть реже чем с птицами вокруг. Лишь сегодня они сблизились, да в её сердце уже зашевелилась тревога. Она не хотела терять нового знакомого и друга. Хикари была бы рада поддержать общение, даже если это означало отдать свой же амулет.       Акира оглядел деревянный амулет, сжал его покрепче, а после улыбнулся. Он молча кивнул и наклонился, чтобы начать говорить чуть тише. Щёки его налились румянцем.       — У нас не принято обмениваться личными амулетами.       — Пускай побудет у тебя, нужнее явно. Я могу себе и другой взять.       Он рассмеялся чуть сильнее, поспешно прислоняя к губам ладонь.       На задней стороне, как оказалось, было что-то написано. Девушка пригляделась, сначала замешкалась, не различая иероглифы. Но после покраснела и сама, ведь на амулете была высечена её фамилия, и не просто её, а с пожеланием. Когда тот старик-продавец спрашивал её имя, то Танака думала, что он просто на старость лет захотел познакомиться. Она и сказала ему всё, боясь обидеть. Ей стало стыдно от своих мыслей, и от того что сейчас она пыталась отдать амулет чужому. Такое — некультурно, только если они не были детьми. А они уже чуть взрослее Канны, и вполне знали о правилах приличия.       Хикари разволновалась.       — Как неловко-то...       И как забрать обратно она теперь совсем не знала. Отдать — отдала, а подумать забыла. И сейчас Акира смеялся над ней, вероятно, предполагая, что она совсем дурочка. Но парень не только не отдал амулет, так ещё и принялся оглядываться. Он прокричал что-то быстро Канне, та кивнула и снова скрылась за домами. Он же снова посмотрел на Танаку и стал говорить спокойнее, замечая, что быструю речь девушка не воспринимала. Английский ей всё ещё был роднее.       — Пойдём.       — Куда? — её глаза бегали от глаз Кобаяси до его рук.       — К ларьку. Где ты купила его? — он кивнул на самодельный амулет, который отдавать уже не собирался. — Купим ещё один. На моё имя. Так и сделаем... обмен.       — Да-а... так будет лучше.       Они в молчании отправились к старику, который был лишь рад новому посетителю. Кобаяси выбрал амулет в виде крольчонка, не простого деревянного, а фарфорового, украшенного серебряной краской. Подписал продавец амулет на маленькой табличке на лапках зайца. Стоило Акире взять амулет, как он не глядя расплатился и развернулся к девушке. С лёгкой, до дрожи счастливой улыбкой он отдал фарфор.       Они снова посмотрели друг другу в глаза.       — Кролик... серьёзно?       — Почему нет?       — Да ничего, просто... стоит он подороже моей деревяшки.       — Самое главное в амулете не его стоимость, а то, с каким смыслом он был создан. Посмотри на спинку, там написано «Семья». Я слышал, как ты по утрам болтала с кем-то из семьи, думаю, скучаешь. Даже если вы далеко друг от друга, вы всё ещё близки, не забывай.       Хикари так расчувствовалась, что чуть не пустила слезу. Она схватила приятеля за локоть и отправилась с ним дальше, покрепче обхватывая зайчишку.       Акира с улыбкой продолжил:       — Они в Америке сейчас?       — Да, живут там свою спокойную счастливую жизнь. Мама всегда мечтала уехать отсюда... папа помог.       — Это отлично, каждый решает чего он хочет. Если кто-то устал от нашей страны, то можно посмотреть другие. Я и сам мечтал побывать в Штатах.       — Шутишь?       — Нет.       Девушка засверкала. Она начала шагать чуть быстрее.       — Что же тебе мешает? Можно в любой момент взять вещи и уехать куда глаза глядят!       — А работать кто будет? — парень отвечал чуть спокойнее, но с той же улыбкой. Ему нравилось общение с активной Хикари, которая напоминала ему Канну, но она не была такой же по-детски глупой. — Тем более, чтобы поехать куда-нибудь нужны деньги. Я лучше поберегу их, чем пущусь в свободное плавание. Вдруг... не понравится?       — А вдруг понравится? Вдруг это будет лучшее, что ты видел?!       — Вдруг, вдруг... это лишь предположения. Мы не знаем наверняка.       — Ну, твоя правда, да. С этим соглашусь. Но знаешь что?       — Что?       — Если ты правда хочешь, то сделаешь это в любом случае! Меня этому правилу мама научила ещё в детстве. Пока у человека не появится сильное желание, он никогда не изменится. Нельзя заставить человека делать что-то, пока он сам не захочет. Каждый решает сам, что ему важнее.       Кобаяси тихонько кивнул.       Он невольно вспомнил и свою родню. Свою мать, которая говорила похожие слова. Говорила она так не часто, но всякий раз он слушал её с уверенностью, что не забудет. Но со временем он начал забывать даже голос. Сначала забыл цвет её глаз, потом стал сомневаться в её имени, а после и вовсе, думал, что не знает об этой женщине ничего. Помогали ему лишь фотографии и рассказы родственников. Но последнии чаще говорили плохое, а потому, сначала он и правда сомневался, что хочет помнить о матери. Но с возрастом он осознал, что будет делать так, как сам хочет. Повешал семейное фото у себя, заблокировал остальных родственничков, забыл о всех, но не об отце и матери. Даже с хорошей памятью иногда случились конфузы.       — Думаю, вы с ней похожи.       — Прости?       Акира застыл. Толпа же не ждала, пихнула в сторону, но руку девушки он не отпустил. Сжал посильнее и снова оказался рядом. Уже без улыбки, но с детским блеском в глазах.       Прямо посреди улицы они остановились.       — Ничего такого, говорю сам с собой.       — Ну хорошо! Давай пойдём уже, а то совсем Канну потеряем.       И отправилась они дальше.