Шёпот за стеной из рисовой бумаги

      Работа на объекте у Ватанабэ оказалась не адом, а странным, шумным раем. Рай, правда, пах бетонной пылью, свежей краской и деревянной стружкой, но для Хикари этот запах стал запахом победы. Её проект, её макет, её чертежи — всё это постепенно обретало форму в реальном мире, и самым невероятным в этом процессе было присутствие Акиры. Первый же заказ заставил её выбиться из коллеи, заволновался до такой степени, что голова кружилась от лихорадки, но всё же у неё хватило сил продолжить. И сейчас девушка чувствовала, что сделала всё не зря. Когда перед глазами стоял почти готовая галерея, которую сам заказчик называл «магазинчиком мечты».       Кобаяси оказался не просто соседом с золотыми руками, а гениальным переводчиком между её виртуальными эскизами и грубой реальностью стройки. Когда прораб скептически ковырял в чертеже карандашом, бормоча что-то про «нереальные допуски», Акира подходил, брал листок и одним точным росчерком, без единого лишнего слова, показывал, как это самое «нереальное» можно воплотить в жизнь. Он говорил с рабочими на их языке — языке цифр, углов и прочности материалов, и Хикари с восхищением наблюдала, как стены сопротивления тают под его спокойной, неопровержимой логикой. Она бы сама не справилась.       Сегодня девятое июля, день, когда что-то щёлкнуло. Каркас будущей витрины, тот самый, который она рисовала бесчисленное количество раз, наконец-то был собран. Не в картоне, а в настоящем, пахнущем смолой дереве. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь ещё не застеклённый проём, ложился на идеальные линии перекладин, отбрасывая на бетонный пол чёткие, геометрические тени. Это было красиво. По-своему, сурово красиво, как чертёж, оживший в трёх измерениях.       Хикари стояла посреди хаоса стройки, уставившись на конструкцию, и чувствовала странный ком в горле. Не от сожаления, а от чего-то прямо противоположного.       — Получилось, — услышала она рядом свой собственный голос, тихий и немного изумлённый.       — Да, — просто сказал Акира.       Он стоял в полуметре от неё, тоже оценивая их общее творение. На его футболке были следы пыли, а в волосы вцепилась какая-то соломинка. Он никогда не выглядел менее «идеальным» и более... Настоящим. Танака казалось, что его силуэт правда плыл. Он был словно ёкай, исчезающий если отвернуться. Словно мистическое существо, способное помочь, но быстро уходящее. Она поворачивала голову часто, боясь, что и правда не сможет заметить как он убежит без предупреждения. У них так уже случалось. Не то парень забывал попрощаться, не то она не слышала из-за шума.       Безотчётно, прежде чем мозг успел наложить вето, Хикари рассмеялась. Звонко, от души, сбрасывая недели напряжения одним этим звуко. Попутно девушка сжимала ладони, чувствуя как вспотела.       — Смотри! — она ткнула в одну из балок. — Это же та самая, из третьего эскиза! Та, которую я хотела сделать изогнутой, а Ватанабэ-сан говорил, что она будет «нарушать концепцию прямых линий». А ты просто сказал, что нужно взять другую породу дерева и вымочить её особым способом.       Акира повернул голову, и в уголках глаз заплясали знакомые морщинки, те самые, что появлялись перед его редкой, почти невидимой улыбкой.       — И он сдался, — констатировал Кобаяси. — Потому что это был единственно верный способ.       — Ты его просто запугал своей уверенностью, — фыркнула Хикари, чувствуя, как её щёки начинают гореть уже не от смеха, а от чего-то другого. От этой их общей, молчаливой победы. — Он на тебя смотрел, как кролик на удава. Боится вечно наплести лишнего.       — Я никого не запугиваю. Я просто рассказываю факты.       — Ну да, ну да, «факты», — она передразнила его спокойный, размеренный тон, и это было так несвойственно ей, так легко, что она сама удивилась.       Акира не обиделся. Он просто покачал головой и, к её полному изумлению, тихо рассмеялся в ответ. Это был низкий, тёплый звук, похожий на отдалённый гром, который она слышала всего пару раз за всё время знакомства. Он сделал шаг ближе к каркасу, провёл ладонью по гладкой, уже отшлифованной поверхности.       — Дерево хорошее. Дышит, — сказал он, как о живом существе. — Лет через сто здесь будут такие же чёткие тени.       Мысль о том, что их работа простоит сто лет, ошеломила Хикари. Она посмотрела на свои руки, на его руки, лежащие на дереве, на солнечный зайчик, прыгавший между ними. В этот момент всё казалось возможным. Даже то, что тихий мастер Акира может стоять рядом с ней и смеяться над общим делом.       «Снесут этот магазинчик в первый же год... не может быть, что он простоит и десяти лет.» — Танака сглотнула, споря сама с собой. Сердце трепетало от фантазий, но разум строго твердил, что не стоит им обоим привязываться к постройке. Ватанабэ не был столь ответственным и знающим человеком, чтобы продержать бизнес такие годы и тем более, чтобы передать его в чьи-то руки. Либо сам снесёт, либо продаст, а там уже и решат, что делать и с самой галерей и с их витриной. — «Но Акира так серьёзен. Это его не первая работа в таком плане. Я думала, что он просто бумажки расписывает, а как оказалось, он ещё и в строительстве разбирается. Значит, он должен понимать, что это просто быстрый заработок. Но, мне уже и самой не хочется заканчивать. Я тоже привязалась. Чёрт... аж смешно.»       Танака подняла взгляд и встретилась с ним глазами. Солнце било Кобаяси прямо в лицо, и он прищурился. В этом свете он выглядел не загадочным и отстранённым, а просто молодым, немного уставшим, но довольным парнем. И это зрелище было опаснее любой романтической тайны.       Они простояли так ещё несколько минут в тишине, нарушаемой лишь далёким гулом города. Никаких слов больше не было нужно. Просто каркас, солнце и странное, щемящее счастье от того, что они это сделали. Вместе.       Именно в этот момент совершенной, хрупкой гармонии у Акиры зазвонил телефон.       «Очередной заказ,» — она хныкнула, сложив вспотевшие ладони на бёдра. Девушка привыкла, что в самые не подходящие моменты кто-то да пытался забрать из под её рук Кобаяси. Во всём Киото не могли найти такого мастера как Акиру, в этом девушка не сомневалась и чувствовала нотку гордости, что смогла не просто познакомиться с ним и провести время, так ещё и вложила собственные силы в работу. Называть его своим коллегой Танака могла с привкусом сладкого моти на языке. Она была чертовски тому рада.       Парень извинился, отошёл.       Хикари решила не подслушивать, снова увлекаясь красотой пока что лишь стоящего каркаса. Под летним солнцем он казался настоящим искусством, даже если ещё не был расписан. Это была их работа на будущее. Уже завтра натянут холсты и они сделают конечные детали, после чего могут тут вообще-то и не появляться. Даже на самой стройке они ходили лишь для того, чтобы подсказывать. Иначе некоторые балки были бы отнюдь не теми, что представлялось дизайнеру. Танака ощущала полную ответственность и вечно дополняла чертежи, хоть и не всегда была в силах объяснить. Но именно в такие моменты подбегал Кобаси со своим подвешенным языком и с лёгкостью решал проблемы. Был он таким тихим человеком, но способным договориться с каждым. Хикари даже немного завидовала.       Ей и самой в скором времени пришлось заглянуть в телефон.       «Мама!»       С родителями пришлось откладывать утренние разговоры, хоть и от непривычки было сначала некомфортно, но потом Хикари ощутила себя по-настоящему свободной. Она любила поболтать с семьёй, но не каждый день и не каждое утро.       Теперь они просто переписывались.       Пожелав хорошего дня и поинтересовавшись, почему родители решили именно сегодня отправиться в загородный дом приятелей, девушка спрятала собственный телефон. Она могла предположить, что у кого-то сегодня день рождение или, может, повышение зарплаты. Танака была бы не против и сама искупаться в бассейне в такой горячий день. Раз в Японии сейчас пекло, то в родных Штатах и вовсе люди умирали от неравномерного загара! Девушка тихо рассмеялась собственным мыслям и начала оглядываться, ища своего приятеля.       Кобаяси уже закончил разговор.       Акира отвёл взгляд от экрана телефона, и всё его лицо, секунду назад освещённое лёгкой улыбкой, будто застыло. Он не изменился в позе, не нахмурился, но вся та непринуждённость, что витала в воздухе между ними, испарилась, словно её и не было. Он медленно опустил руку с телефоном.       Когда он вернулся к Хикари, его шаги были такими же бесшумными, но в них появилась какая-то новая, твёрдая целеустремлённость. Он подошёл не к каркасу, а прямо к столу, где лежали их общие чертежи, испещрённые теперь и его пометками, и её весёлыми зарисовками на полях.       — Мне нужно будет уехать, — сказал парень, глядя не на неё, а на план будущей витрины. Голос его был ровным, профессиональным, каким он разговаривал с прорабом. Только чуть тише.       Хикари почувствовала, как тёплая волна удовлетворения внутри неё резко сменилась ледяным приливом. Она машинально повторила:       — Уехать?       — Да. В Канадзаву. Только что подтвердили, — он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было сожаления или радости. Была простая констатация факта, как о смене погоды. — Нашли свиток XVII века. Состояние критическое. Нужно быть на месте, чтобы оценить и начать работу до того, как повреждения станут необратимыми.       — Надолго? — спросила Хикари, и собственный голос показался ей каким-то тонким, чужим.       — Минимум на две недели. Возможно, три. Всё зависит от объёма работ.       Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.       Бессмысленный счёт мгновенно запустился у неё в голове. Она посмотрела на его руки, лежащие на чертеже. Те самые руки, которые только что с такой лёгкостью поправляли её ошибки, которые умели превращать её идеи в дерево и камень. И они могут пропасть? Далеко-далеко и так надолго?       — Это же... здорово, — выдавила она, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Большая честь, наверное. Такую древнюю работу доверить.       — Да, — согласился Акира, и в его тоне прозвучала та самая, едва уловимая нота ответственности и сосредоточенности, с которой он говорил о своём ремесле. — Придётся завтра с утра закончить тут всё по креплениям для подсветки. И передать схемы прорабу. Послезавтра уже выезд.       Он говорил планы, а она слышала только одно: послезавтра. Послезавтра за его дверью будет тишина. На балконе не будет силуэта с чашкой чая. Из-за стены не донесётся ни скрип стула, ни успокаивающий шорох переворачиваемой страницы. Только гул собственных мыслей.       — Ясно, — сказала Хикари, слишком резко отрываясь от стола. Она начала суетливо собирать свои карандаши и маркеры, запихивая их в сумку без всякого порядка. — Не волнуйся, тут... я разберусь. С остатком отделки. Ватанабэ-сан уже почти не спорит!       Он смотрел на её спешные движения, и в глазах мелькнуло что-то сложное — будто он хотел что-то сказать, остановить эту внезапную суету. Возможно, «Я буду скучать» или «Держись», или просто позвать по имени. Но в итоге он лишь кивнул, приняв девичий деловой тон.       — Спасибо.       Они молча вышли со стройки. Солнце, такое ласковое ещё полчаса назад, теперь слепило глаза. Они шли к станции рядом, и тишина между ними была густой и тяжёлой, как вата. Она уже не была комфортной. Она была полна невысказанного вопроса: «А кто они теперь друг для друга, если так легко разъезжаемся?»       В вагоне поезда они стояли рядом, не касаясь друг друга. Хикари уставилась в тёмное окно, где отражалось его задумчивое лицо. Он смотрел куда-то поверх голов людей, полностью уйдя в свои мысли: о Канадзаве, о свитке, о клее и температуре. В его мире уже не было места для неё. Она была просто соседкой, с которой удачно поработали.       «Так и должно быть,» — сурово сказала Хикари себе, сжимая ремень сумки до побеления костяшек. — «Мы просто соседи. Коллеги на одном проекте. Не больше.»       Но когда они вышли на своей станции и пошли по знакомой улице, каждый шаг отдавался в её груди глухой пустотой. Он шёл чуть впереди, его тень длинной стрелкой тянулась по асфальту, почти касаясь её ног. И она вдруг с невероятной ясностью осознала, что эти две недели будут для неё не просто скучными. Они будут невыносимыми.       Она не была готова представить, что парень правда мог её оставить. Он уезжал не надолго... но после проведенного месяца вместе, две недели и правда казались сущей вечностью.       Хикари поняла, что у неё дрожат руки, когда доставала ключи.       «Плохо дело...»

*****

      Солнце окончательно скатилось за крыши, окрасив небо в сиреневые и свинцовые тона. Прошло всего пару часов, но ощущение было, будто с момента их молчаливого возвращения растянулись сутки.       Хикари сидела на полу в своей гостиной, прислонившись спиной к дивану. Перед ней на низком столике лежал ноутбук, открытый на сайте фриланса. Яркие карточки с заказами: «Срочно! Логотип для стартапа!», «Отрисовать персонажа для мобильной игры», «Дизайн меню для кафе» — мелькали перед глазами, не оставляя в сознании ровно ничего. Она кликала на них механически, читала, но мозг отказывался схватывать суть. Все слова расплывались в одну серую массу, смысл которой сводился к одному: нужно заполнить пустоту. Нельзя было сидеть без дела, нужно чем-то заняться.       Она поняла, что у неё дрожат руки, когда в очередной раз попыталась ввести отклик на заказ и промахнулась мимо кнопки.       «Вот опять!» — мысль пронеслась резко, как диагноз болезни без какого-либо лечения.       Она откинула голову на диван и уставилась в потолок. Не была готова. Совсем не была готова представить, что он, такой постоянный, такой осязаемый в своей тихой, размеренной жизни по ту сторону стены, может просто исчезнуть. В своих фантазиях она всегда видела иначе: это она, яркая и неугомонная Хикари, в один прекрасный день соберёт чемоданы и уедет в погоне за новой мечтой, оставив ему на прощание записку и, может быть, горшок с цветком. Она чувствовала бы неловкость, стыд, но и лёгкость — ведь это её выбор, её дорога! Но реальность перевернула всё с ног на голову. Уезжал он. По работе. Благородно и правильно. А она оставалась. И в этой роли — той, кого оставляют, даже если всего на две недели, — она чувствовала себя невероятно уязвимой и по-детски обиженной.       После проведённого месяца, где его присутствие стало таким же естественным, как шум дождя за окном, две недели казались... просто невообразимыми. Что такое четырнадцать дней? Четырнадцать дней, когда она не услышит, как за его дверью щёлкнет замок. Четырнадцать вечеров без света из-под его двери в коридоре. Четырнадцать возможностей выйти на балкон и обнаружить его пустым.       Тишина.       Именно тишину она боялась больше всего. Не внешней — в городе её всегда хватало, — а той особой, густой тишины, что воцарится в её собственной голове, когда исчезнет фон его существования рядом. Шепот карандаша по бумаге, лёгкий скрип половицы, едва уловимый запах древесины, просачивающийся в её сны, — всё это стало её тихим саундтреком. И сейчас его собирались выключить.       Она прислушалась. Пока что всё шло как нужно.       Из-за стены доносились звуки. Негромкие, деловитые. Шарканье коробки по полу. Стук чего-то деревянного, возможно, ящика с инструментами. Он уже собирался. Готовился к жизни, в которой для неё не было места. Или место было, но очень маленькое, размером с мысль: «Надо будет отправить Хикари-сан открытку с видами Канадзавы» с крошечной пометкой «Если не забуду».       Хикари сжала ладони в кулаки, чтобы дрожь утихла.       «Соберись,» — строго приказала она себе. — «Ты не ребёнок. Он не твоя игрушка, чтобы ныть, когда её забирают. Вы соседи. Два взрослых человека.»       Но сердце, глупое и непослушное, уже не верило в эту простую истину. Оно уже привыкло биться в ритме, отличном от одиночного. И сейчас этот ритм сбивался, спотыкаясь о грядущую разлуку, которая пахла не драмой, а просто обычной, будничной пустотой.       Хикари не могла усидеть на месте, оставшись со своими мыслями один на один.       Она сбежала из Америки сюда ради мечты и ради вечного покоя, но когда наконец могла остаться наедине с собой, то была готова вырвать оставшиеся волосы на голове. Нужен был звук, нужен был человек рядом, а не его фантомное присутствие.       Девушка даже не стала накидывать на плечи что-то, посчитала, что солнце согреет. Ошиблась, но уже не стала возвращаться. Она вышла из дома так быстро, что даже не запомнила закрыла ли вообще квартиру. Сейчас в её голове были совсем другие мысли. Всё другое, ничего обыденного.       «Почему люди не летают как птицы?» — Она кинула взгляд на уйму воробьёв на дороге, от её злых глаз все разлетелись. — «Почему солнце жёлтое, а не синие?.. почему? Почему он уезжает?»       Хикари вышла к знакомым прилавкам. Магазинчики встретили её тем же привычным спокойствием как и прежде, и был лишь маленький клубочек вьюги, бегающий между ними: Канна снова помогала, носилась по улицам и весело смеялась, когда длинные косички били её по ногам.       Знакомое лицо заставило малютку остановиться и перевести дыхание, прежде чем сделать ещё шажок и поздороваться.       — Добрый вечер! Хочешь перекусить?       С момента фестиваля они почти не пересекались. Виделись, но даже здоровались через раз, что уж говорить о беседе.       Хикари думала, что разрыдается прямо перед девочкой. Голова закипала от больных мыслей, хотелось окунуться в ледяную реку или обмотать шею верёвкой, хотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы слёзы наконец ушли с уголков глаз, а мозг встал на место и прекратил полагаться исключительно на сердце.       — Не хочу... Канна, уже ничего не хочу, — она устало провела по колящим глазам и глубоко вздохнула.       — Ты плачешь? — детский голосок прозвучал неожиданно чётко и серьёзно. Большие тёмные глаза Канны смотрели на неё без тени привычного веселья, с внезапной, почти пугающей проницательностью. — Тебе плохо?       Хикари попыталась улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. Солнце спряталось, и вечерний ветерок, гулявший по узкой улочке, пробрал её до костей в тонкой футболке. Она перевела взгляд на витрину лавки «Хохоэми-до». Там, за стеклом, горел тёплый, жёлтый свет, и силуэт бабушки Такахаси мелькнул в глубине. Обычный мир. Такой прочный и невозмутимый. А её собственный мир трещал по швам из-за пустяка: командировки, даже не её собственной!       — Не плачу, — солгала она, вытирая ладонью абсолютно сухие глаза. У неё не было даже слёз, только эта давящая тяжесть где-то за грудиной. — Просто устала... понимаешь, ещё и Акира уезжает. На две недели.       Она произнесла всё вслух, и поняла как же всё прозвучали нелепо и мелодраматиченно. Велика беда! Просто рабочая поездка, а у неё разрывается сердце словно он исчезает навечно.       Но Канна, вместо того чтобы засмеяться или пожать плечами, внимательно её выслушала, а потом кивнула, будто получила очень важную информацию.       — Он тебе нравится, — констатировала девочка с простотой, доступной лишь детям.       Хикари аж вздрогнула. От такой прямой постановки вопроса все её сложные, запутанные чувства вдруг обрели простую и страшную форму.       — Мы просто соседи, — пробормотала она, глядя куда-то мимо Канны, на вывеску соседней закусочной.       — Онэ-тян тоже так говорила про парня с соседней улицы, — невозмутимо сообщила Канна, поправляя сползший бант на своей косичке. — А потом они поженились. Теперь он всё время дома, и она вечно сердится, когда он носки разбрасывает.       Нелепый пример заставил Хикари фыркнуть — коротко, почти истерично. Слёзы наконец навернулись на глаза, но теперь это были слёзы смеха, отчаяния и вселенской нелепости всего происходящего.       — Он не будет разбрасывать носки, — сквозь ком в горле выдавила она. — Он слишком аккуратный для этого.       Канна, похоже, сочла это удовлетворительным ответом. Она подошла ближе и неожиданно ткнула Хикари в ладонь чем-то холодным и липким.       — На, — сказала она. — Это последний. Баа-сан сказала, что от сладкого на душе светлее становится.       В её крошечной ладони лежал слегка помятый, завёрнутый в прозрачную плёнку моти с розовой бобовой пастой. Символ того самого утра, когда всё только начиналось. Хикари взяла его. Пластик был прохладным, но в глубине чувствовалась мягкая сладость.       — Спасибо, Канна-тян.       — Не плачь, — ещё раз строго сказала девочка, а затем, словно выполнив свою миссию, развернулась и побежала дальше, её косички запрыгали за спиной. На прощание, она помахала ладошкой. — Он часто уезжает по работе, привыкай!       Хикари осталась стоять посреди опустевшей улочки, сжимая в руке моти. Ветер усилился, заставляя её дрожать. Она развернула сладость и откусила. Вкус был таким же, как тогда: сладким, немного приторным, успокаивающе знакомым.       «Он тебе нравится.»       Детские слова эхом отдавались в её голове, смешиваясь со вкусом бобовой пасты. Просто, как факт. Без всяких «но», «если» и «мы просто соседи».       Она посмотрела в сторону своего дома, на тёмные окна. В одном из них, на третьем этаже, горел свет. Его свет. Он был там, собирал вещи в мир, где ей не было места. И ей нужно было с этим смириться.       Она доела моти, скомкала обёртку в кулаке и, почувствовав прилив странной, холодной решимости.       Хикари отправилась обратно. Не домой, куда бы ей следовало пойти, чтобы наконец укрыться одеялом и выплакаться, а туда, где горел свет. Ноги сами несли её по знакомой дороге, мимо лавки, мимо фонаря, под которым они как-то раз одновременно остановились, чтобы завязать шнурки. Каждый шаг отдавался в висках навязчивым стуком. Она не знала, что скажет. «Не уезжай» — смешно. «Буду скучать» — слишком откровенно. Может, просто постучать и спросить, не нужна ли помощь с упаковкой хрупких инструментов? Соседская вежливость, ничего более.       Но когда она уже поднималась по лестнице на свой этаж, решимость стала утекать сквозь пальцы, как песок. В коридоре было тихо, лишь из-под его двери лилась узкая полоска тёплого света. Девушка замерла перед своим порогом, ключ в руке, и слушала. Из-за стены доносились приглушённые, деловые звуки: скрип скотча, мягкий стук упаковочной бумаги. Он не торопился, не суетился. Делал то, что умел делать лучше всего: аккуратно и тщательно готовил свой мир к перемещению. Канна сказала, что он часто уезжает. Ей правда стоило привыкнуть... забыться на эти дни, доделать работу с Ватанабэ и побыстрее найти новый заказ, лишь бы прекратить сидеть в тишине. Она всегда находила себе занятия. Утренняя пробежка, приготовление смузи, зарядка перед телевизором, рисование, сон... да что угодно! Включит музыку на всю и будет сидеть, кто запретит?       И какое она имела право приходить и своим видом, своими невысказанными претензиями омрачать его подготовку к важному делу?       Хикари медленно повернула ключ в замке. Дверь тихо открылась, впуская её в тёмную, холодную прихожую. Она не стала включать свет. Прошла в комнату и, не раздеваясь, плюхнулась на диван, уткнувшись лицом в спинку. Снаружи доносился редкий гул машин, а из-за стены — тот самый, методичный, успокаивающий шорох. Звук его присутствия, который завтра должен был смолкнуть. Или послезавтра... или после послезавтра...       Девушка хотела заснуть и завтра уже решить все проблемы. Просто закрыть глаза и погрузиться в небытие, где нет ни разлуки, ни этой щемящей тоски под рёбрами. Но сон не шёл. Он прятался где-то за гранью сознания, пугаясь её настойчивых мыслей.       Но после рабочих звуков она смогла расслышать новые сообщения. Они решились поиграть с морзе, пару дней так общались. Но сегодня она не была заинтересована в длинных и коротких точках, не было ей интересно даже шифрование знакомых фраз. Чтобы не слушать, Хикари заткнула уши пледом.       И вот сейчас он стучал. Сначала неуверенно, вопросительно:

«... ..»

(привет)

      Потом, не получив ответа, настойчивее:

«.-\ .-. . / -.-- --- ..- / --- -.- .- -.-- ..--..»

(ты в порядке?)

      И вновь тишина.       Кобаяси ждал ответа ещё час, просто сидя за столом и всматриваясь на холст перед собой. Он сделал пока лишь набросок, набросав основные черты лица и туловища. На других бумажках он экспериментировал со цветом. Ничего пока не подходило, но он нашёл примерный оттенок, который мог доработать после работы в Канадзаве.       Он обещал себе, что сделает её портрет, но руки никак не дотягивались чтобы закончить. Боялся сделать не тот мазок, испортить, изменить лицо. Оставил лишь карандаш, да и то, подтёр все неровности.       «Показать ей перед отъездом или когда закончу?»