Шёпот за стеной из рисовой бумаги

      Утро началось не с солнечного луча, а с гула грузовика под окнами. Хикари, всё ещё неловко разогнувшаяся на диване, узнала этот звук — заказывали вывоз строительного мусора с объекта Ватанабэ. Мир вокруг жил своей жизнью, не обращая внимания на маленькую личную катастрофу в квартире №304.       Она лежала и слушала. Тишина из-за стены была теперь абсолютной, окончательной. Ни скрипа, ни шороха, ни даже того едва уловимого гула, что возникал, когда в соседней комнате просто дышал другой человек. Была только пустота, физически ощутимая, давящая на барабанные перепонки. Вчерашний стук, её отчаянный SOS в голове и его ответный, успокаивающий ритм, казались сном.       Он ушёл работать. Через пару часов вернётся, заберёт вещи и уйдёт. Уедет, наверное, на поезде и начнёт думать как бы отреставрировать свиток. Он то уже привык к такому, Хикари же нет. Ей было тошно представлять парня вдали от себя.       Ей пришлось заставлять себя встать. Тело ныло, голова была тяжёлой, словно налитой свинцом. Она прошла на кухню, автоматически поставила чайник и уставилась в окно. На парковке внизу никого не было, странно, будто у каждого сегодня нашлись занятия поважнее чем отдых. Девушка даже сверилась с календарём, указавшим на простую среду. Да быть того не могло, что она осталась одна во всём здании.       «Ну и пускай, я тоже делом займусь!» — сурово сказала она себе, наливая кипяток на чайный пакетик.       Но рациональные доводы не помогали. Вместо облегчения от сданной работы её наполняла странная, беспричинная тревога. Будто она забыла что-то очень важное. Она открыла ноутбук. На сайте фриланса мигали непрочитанные ответы на вчерашние, сделанные впопыхах отклики. Один заказчик соглашался, другой просил доработать портфолио. Механическая работа. То, что нужно. Девушка взяла первый попавшийся заказ — дизайн визиток для сети прачечных. Клиент хотел что-то «весёлое и запоминающееся». Хикари уставилась на пустой экран, стилус замер в её неподвижной руке. Весёлое и запоминающееся. Её мозг, обычно генерирующий десятки идей в минуту, выдавал лишь одну навязчивую картинку: строгие линии каркаса витрины в лучах закатного солнца и профиль человека, который смотрел на них не как на объект, а как на живое существо.       Она встряхнула головой, пытаясь сбросить образ.       «Не сейчас. Работай.»       Прошло три часа. На экране красовались шесть абсолютно разных, технически безупречных, но совершенно бездушных вариантов визиток. Она отправила их клиенту, даже не дожидаясь вдохновения для седьмого. Ответ пришёл быстро: «Спасибо, но это не совсем то, что мы искали. Что-то не то сможете доработать?»       Безлико... что-то не то.       Ответ ударил, как пощёчина. Она закрыла ноутбук с таким треском, что вздрогнула сама.       «Ну конечно! Всё им не нравится!»       Тишина в квартире сгустилась, стала почти осязаемой. Чтобы заглушить её, Хикари включила телевизор на первом попавшемся канале. Зазвучали неестественно бодрые голоса ведущих дневного шоу. Шум был, но он не помогал. Он лишь подчёркивал внутреннюю пустоту. Её взгляд упал на стену. На то самое место, откуда вчера доносились шорохи и морзе. Он пытался общаться, сегодня же стучать было некому. Внезапно её охватил приступ ясности, холодной и неприятной: она вела себя как ребёнок, который дулся, потому что друг ушёл играть в другую песочницу. Акира уехал делать то, что составляет суть его жизни. Он не бросил её. Он просто жил. И ей нужно было научиться жить без этого постоянного фона его существования рядом. Быть не тенью, а цельным человеком. Тем, кем она была до него.       Но кто она была до него? Девушкой, сбежавшей от шума в поисках вдохновения. Которая нашла это вдохновение не в пейзажах, а в спокойном голосе за стеной и в запахе старой бумаги.       Хикари вздохнула, подошла к стене и приложила к ней ладонь. Дерево было прохладным и безмолвным.       — Ладно, — тихо сказала она пустой квартире. — Две недели. Я же справлюсь! Звучит легко!       Но даже ей самой это прозвучало не как уверенность, а как вызов. Вызов, который она, похоже, уже начала проигрывать.       Схватив уже остывший чай, Танака вновь присела на диван, начав размышлять о прачечных. Пришлось воспользоваться интернетом, лишь бы в голову пришли собственные идеи. Она молилась, чтобы появилось что-нибудь. Что-то, что было «тем самым»       Сидела долго, смотрела на уже готовые, никем не оценённые шедевры и накручивала себя дальше. Говорила она, что Акира бы понял её задумки, ему бы в отличии от остальных понравилось.       «Нет. Так нельзя...»       Если она сейчас позволит тишине поглотить себя, то через два часа будет рыдать в подушку, а это унизительно и непродуктивно. Нужно действие. Нужен шум, способный заглушить внутреннее эхо. Нужны новые лица, на которых можно сфокусировать взгляд, чтобы он не упорно возвращался к одной и той же точке на пустой стене.       Она открыла шкаф с таким решительным видом, будто собиралась на штурм вражеской крепости, а не на прогулку. Выбор пал на самый агрессивно-яркий наряд: кислотно-жёлтую ветровку, способную ослепить с первого взгляда, и потёртые джинсы синего оттенка, напоминающего тропическое море на открытке. «Если не можешь быть счастливой,» — безжалостно проинструктировала она своё отражение в зеркале, — «хотя бы выгляди так, будто ты посреди вечеринки, а не в осаде собственных мыслей.»       Цель была выбрана без колебаний: набережная реки Камо в районе Гион. Эпицентр киотской социализации. Там будут толпы туристов с селфи-палками, парочки на велосипедах, уличные музыканты и запах жареной лапши из десятков ларьков. Идеальная среда, чтобы раствориться, стать частью безликой, весёлой массы.       Дорога на автобусе, обычно пролетавшая незаметно, в этот раз растянулась в томительную процедуру. Она смотрела в окно, и город проплывал мимо как немое кино. Вот аптека, где он покупал пластыри, когда порезался осколком стекла. Вот переулок, где они оба замедлили шаг, чтобы пропустить кота. Вот почтовое отделение... Каждый кирпич, каждый фонарь был обклеен в её сознании невидимыми стикерами с пометкой «он». Она с силой тряхнула головой, вырываясь из паутины воспоминаний. Не сейчас... не сегодня.       На набережной её встретила ожидаемая какофония жизни. Воздух дрожал от смеха, щёлкающих затворов, музыки, доносящейся из трёх разных точек одновременно. Она нашла столик в кафе под открытым небом, заказала парафе с видом на воду и принялась за свой новый проект: «Наблюдение за человечеством». Она изучала лица, выискивая в них истории. Вот девушка в юкате неуверенно позирует подруге — явно надела в первый раз. Вот седовласый художник пишет акварелью, совершенно не обращая внимания на толпу. А вот пара, может быть, на первом свидании, они ещё стесняются, говорят вежливо и смотрят куда угодно, только не друг на друга. Достав скетчбук, она начала ловить эти моменты. Линии ложились легко и быстро — силуэт, жест, выражение. Технически всё было хорошо. Но был в этом какой-то холод. Раньше в такие моменты она чувствовала причастность, лёгкий восторг от пестроты жизни. Сейчас она была похожа на биолога, холодно классифицирующего под микроскопом незнакомые виды бактерий. Красиво, но стерильно. Без чувств, с простой констатацией... Она даже не уделяла внимание деталям, которые обычно с таким трепетом рассматривала. Пропустила браслеты у девушки, проигнорировала силует пса за юкатой, забыла о блюдах на столах.       — Прошу прощения, это просто потрясающе! — голос прозвучал сбоку, мягкий, с хорошо поставленным, но всё же уловимым акцентом. Хикари подняла глаза. Перед ней стоял мужчина, лет тридцати. Имел он свежепобритый подбородок, большие глаза с серым тоном и еле заметными узкими зрачками, а черты лица вот были прямыми, словно его отпечатали как на принтере. Высоким был незнакомец, в качественной, слегка помятой дорожной рубашке, с профессиональной зеркальной камерой, висевшей на ремне через плечо. Его улыбка была открытой и непринуждённой, а взгляд — любопытным и оценивающим одновременно, как у человека, привыкшего находить интересные кадры. — Я Марк. Фотограф, — представился он, легко и без приглашения заняв пустой стул напротив. — Не могу пройти мимо, когда вижу настоящий талант. Вы схватываете самую суть за секунды. Это дар.       Говорил мужчина на японском, с таким акцентом, который сразу напомнил о речи отца. Он тоже каверкал некоторые слоги в непонятную известь, словно умалчивая о своем не лучшем произношении. Сначала говорил громко как и привык дома, но каждый раз одёргивал себя.       Он говорил комплименты легко, как дышал, и его внимание было приятным бальзамом для уязвлённого самолюбия. Он рассказал, что путешествовал по Японии уже месяц, снимал проект о «невидимых уголках внутри городов». Он был полной, выверенной противоположностью Акире. Там, где Акира хранил молчание, Марк заполнял пространство увлекательными историями о встрече с монахами на горе Коя, о заброшенном онсэне на Хоккайдо, о риске быть унесённым ветром со скалы в Сиракава-го. Его жесты были широкими, смех — заразительным и громким.       И именно это изобилие и стало для Хикари невыносимым. Его голос перекрывал шум реки, его присутствие казалось слишком крупным, слишком ярким для её сегодняшнего, съёжившегося внутреннего мира. Когда он, закончив очередную историю, с искренним энтузиазмом предложил: «Эй, а что, если я покажу Вам мой Киото? Тот, которого нет в путеводителях?» — и протянул руку, чтобы помочь ей подняться, Хикари ощутила почти физический спазм.       Её чуть не затошнило от его... иностранности.       Слишком чужой человек для Киото этот Марк. Болтал без умолку, мешал наслаждаться спокойным ритмом жизни в дни, в которые люди старались забыть о всех проблемах, в особенности о работе. Хвалил её, но даже не спросил знает ли она английский и снова продолжал ломать комедию на не выученном языке. Внезапно, с кристальной ясностью, она осознала: она не хочет видеть чей-то Киото. Она хочет видеть свой. Тот, пахнущий лаком и старой бумагой из открытого окна мастерской. Тот, где тишина между двумя людьми бывает комфортной, а не тягостной.       — Это... очень заманчиво, — сказала она, и собственная вежливость прозвучала фальшиво даже в своих ушах. — Но, к сожалению, у меня уже есть планы. Деловая встреча.       Марк на мгновение выглядел разочарованным, но тут же пожал плечами с типично западной непринуждённостью.       — Понимаю. Жаль. Тогда, может, хотя бы инстаграм? Чтобы я мог следить за творчеством такого талантливого художника?       Она отказалась и тут же, извинившись, собрала вещи. Когда она уходила, чувствуя его взгляд на своей спине, её охватило не облегчение, а стыд. Стыд за свою неискренность, за эту жалкую попытку убежать от одной тишины в другую, более громкую, но такую же пустую.       Она свернула с набережной в первый же попавшийся тихий переулок. Её ноги, будто обладая собственной памятью, понесли её по маршруту, не нанесённому ни на одну карту. Мимо храма Ясака, где однажды дождливым днём они одновременно спрятались под одним огромным карнизом и простояли молча десять минут, слушая барабанящие по крыше капли. Мимо крошечной лавки художественных принадлежностей, где он однажды задержался на полчаса, выбирая кисть определённой жёсткости, а она терпеливо ждала на улице, рисуя в уме его профиль, склонённый над витриной. И конечно, она не могла забыть об их общем празднике: тот самый фестиваль, когда они держали объёмные фонари, следили за Канной и одновременно с этим успевали ещё и болтать.       В итоге она вышла к маленькому, забытому даже путеводителями скверу у подножия холма. Там не было ни скамеек, ни фонарей, только заросшая травой лужайка и старая каменная пагода, покрытая мхом. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь жужжанием насекомых.       Хикари опустилась на траву, поджав под себя ноги, и обхватила колени руками. Яркая куртка вдруг казалась нелепой и кричащей на фоне этой древней, безмятежной зелени. Здесь, в этой тишине, которая была уже не врагом, а почти что союзником, от неё наконец-то отступила вся суета. И осталась лишь простая, некрасивая, детская правда, которую она пыталась заткнуть едой, разговорами и яркой тканью: она уже соскучилась. Дико, нелепо и безнадёжно. И две недели внезапно показались не испытанием, а маленькой вечностью, которую предстояло прожить по минутам. Она сидела так, не зная, сколько прошло времени. Солнце сместилось, и длинные тени легли на траву, словно стрелки гигантских часов, отсчитывающих её одиночество. В горле стоял ком, но слёз не было — они словно высохли изнутри, оставив только сухую, солоноватую горечь.       Внезапно в кармане куртки завибрировал телефон. Хикари вздрогнула, сердце ёкнувшись с иррациональной, мгновенной надеждой. Он ли? Но нет. На экране светилось: «Ватанабэ-сан».       Она сглотнула, пытаясь придать голосу деловитость, и приняла вызов.       — Алло?       — Танака-кун! — голос заказчика звучал непривычно оживлённо. — Извините за беспокойство в нерабочее время! Вы где? Не рядом ли со объектом?       — Нет, я на прогулке, в районе Гион. А что случилось?       — Беда с электрикой! Тот дурак-подрядчик, которого Кобаяси-сан рекомендовал, перепутал что-то в схемах для подсветки витрины. Пол-этажа без света, искры летели! Я его, конечно, выгнал. Но теперь всё стоит. А Вы же всё это с Кобаяси-саном сами и продумывали! Можете приехать? Посмотреть? Или... вы не знаете, как его срочно найти? На звонки совсем не отвечает.       Хикари замерла.       Рабочая проблема. Конкретная, осязаемая, требующая не рефлексии, а действий. И в ней, как ни странно, было спасение.       Она стала подниматься с травы и отряхивать колени. Голос окреп.       — Он сейчас в отъезде, в Канадзаве. Скорее всего написал Вам на почту. Вряд ли сможет помочь удалённо. Я сама приеду. Посмотрю на схемы. Мы с ним всё детально обсуждали, я, вроде, помню.       Она почти не врала. Они действительно однажды вечером, сидя на полу почти готовой витрины при свете строительной лампы, разбирали эти чертежи. Акира что-то чертил карандашом на обороте упаковки, объясняя ей принципы распределения нагрузки и безопасного подключения. Она слушала вполуха, больше глядя на его профиль в золотистом свете, но что-то всё же зацепилось в памяти.       — Вы сможете? — в голосе Ватанабэ сквозь панику пробивалось почтительное удивление, но с тем же шло и сомнение. Он звонил, стараясь выискать надёжного рабочего, а в итоге пригласил в проблемную зону девушку, от которой как сам выражался «проблем было не меньше».       — Попробую, — твёрдо сказала Хикари. — Через сорок минут буду на месте, не уходите, пожалуйста.       Она положила трубку и побежала к выходу из сквера, срывая на ходу с себя кричаще-жёлтую куртку — теперь она ей только мешала. Пришлось тащить в руках. Мысли крутились вокруг проводов, автоматов, вольт. Не вокруг улыбки или молчания. Вокруг их общего дела, которое он оставил на неё. На неё одну.       И это, как ни парадоксально, стало первым лучом света в её личной темноте. Ей было нужно развеяться, даже если это означало вернуться на рабочее место. Хикари была не обычной соседкой, объектом смутной заботы, а профессионалом, частью команды, которую он, уезжая, по умолчанию считал достаточно компетентной, чтобы справиться. Он не звонил ей с инструкциями. Он, вероятно, был погружён в свой свиток, веря, что здесь всё под контролем.       Это доверие, которого она сама в себе не ощущала, оказалось тем самым якорем, который вытянул её из трясины жалости к себе. Она поймала такси, и всю дорогу листала в памяти те самые каракули на картоне, вспоминала его спокойный голос: «Здесь важно не перепутать фазу, иначе трансформатор сгорит».       Приехав на объект, она застала картину лёгкого хаоса и испуганного прораба. Не говоря лишних слов, она взяла план из рук Ватанабэ, нашла схему Акиры и, к собственному изумлению, быстро обнаружила ошибку — подключение было сделано в обход защитного автомата. Она указала на это мастеру, голосом, в котором неожиданно для неё самой появились нотки той самой, акировской спокойной уверенности.       Через час свет был восстановлен, а прораб, бормоча извинения, уже переделывал соединения. Ватанабэ смотрел на неё с новым, уважительным интересом.       — Спасибо, Танака-кун. Вы настоящий специалист! Справились не хуже Кобаяси-сана!       — Я просто хорошо училась, — отрезала она, собирая сумку. Но внутри всё пело. Она справилась. Сама, почти без него.       Возвращаясь домой в вечернем поезде, она уже не видела город, «обклеенный» им. Она видела задачи. У неё завтра была встреча с подрядчиком по отделке. Нужно было проверить образцы плитки. Проконтролировать монтаж сёдзи. Работы — на две недели вперёд.       Она открыла дверь своей квартиры. Тишина снова встретила её, но теперь она была другой. Это была не тишина отсутствия. Это была тишина ожидания. Тишина пространства, которое она должна была удержать, пока он не вернётся. И впервые за весь день Хикари позволила себе улыбнуться, глядя на ту самую стену.       Две недели были не приговором. Они были задачей. И она была намерена выполнить её на «отлично». Чтобы, когда он вернулся, ему не пришлось ничего поправлять. Чтобы он просто кивнул, как тогда у каркаса, и, может быть, сказал своё негромкое «да». Может, даже похлопает её по плечу и скажет, что горд.

*****

      Пока Хикари боролась с тишиной в Киото, Акира ехал на север в полной, совершенной тишине. Решился отправиться чуть раньше, скинув все необходимые и оставшиеся на совести документы с бумагами Ватанабэ, но тот даже не взглянул. Пришлось звонить утром, но тот спал, пришлось оставить голосовое сообщение. Какого было удивление парня, когда он узнал, что не все прослушивают их. Пришлось снова писать на почту.       Скоростной поезд «Синкансэн» мягко гудел, унося его прочь от знакомых пейзажей. Он смотрел в окно, где мелькали горы, покрытые ранней осенней дымкой, и не думал ни о чём. Точнее, думал о предстоящей работе: о состоянии бумаги, о составе клея, который нужно будет приготовить на месте, о температуре в реставрационной мастерской при музее. Его мысли были чисты, упорядочены и лишены эмоционального фона. Это был его обычный режим. Режим работы.       Он был привычен к отъездам. За последние пять лет таких поездок было больше десятка. Осака, Нара, Камакура, теперь Канадзава. Его мир не ограничивался стенами квартирки на третьем этаже старого дома. Его мир был там, где была работа, требующая его рук, его терпения и его полной, абсолютной концентрации. Мысль о том, что кто-то может переживать из-за его отсутствия, даже не приходила в голову. Это была чужая категория, из другого измерения. С родственниками не общался, а близких и не было. Разве что Канна... девочка сильно волновалась, когда он впервые уехал, она спрашивала у родителей, где же милый сосед, а те пожимали плечами. По приезде он объяснил ей о своей работе, несмотря на все муки Канна поняла. Так что сейчас она совсем не переживала, даже забывала иногда об его существовании, а при встрече удивлённо хлопала глазками.       Одиночество не было для него наказанием или трагедией. Оно было состоянием естественным, как дыхание. Он сформировался в нём после смерти матери, которая долго и тихо угасала в больнице, а после — в ледяной, формальной тишине опустевшего родительского дома, где отец растворял горе в работе, а затем и вовсе ушёл в новую семью, оставив сына наедине с пылящимися в мастерской инструментами деда. Тогда, в шестнадцать, он понял главное: люди уходят. Работа — остаётся. Бумага, тушь, дерево — они не предадут, не потребуют непонятных эмоций, не нарушат твой покой. С ними можно было заключать молчаливые договоры: ты отдаёшь им время и внимание, а они — сохраняют для тебя кусочек вечности. Это была честная сделка.       Когда он захотел поговорить с единственным человеком, который смог так быстро и так неожиданно появился в его жизни, он удивился, обнаружив, что не получил ответа. Никто не знал, почему девушка могла снова скрыться. Была ли она тогда занята? Почему же он слышал её пыхтение и не замечал, как она вставала? Было слышно каждый шорох, он точно бы понял. Телевизор мешал, но не настолько сильно. Уснула ли? Скорее всего. А может и правда просто... не захотела. Он на мгновение замер, положив ладонь на холодную стену. Он не знал, что ответить словами. Слова были сложны, они требовали расшифровки намерений и чувств, в которых он не был силён. Но он понял тональность. Парень сделал то, что мог. Больше от него ничего не зависело.       В Канадзаве его поселили в традиционном рёкане рядом с музеем. Комната была крошечной, аскетичной, с татами и фусумой. Идеально. Ничего лишнего. Первый день он потратил на осмотр свитка в специальной камере с контролируемой влажностью. Работа предстояла ювелирная: нужно было укрепить осыпающийся грунт, восполнить утраты тончайшей тонированной бумагой, не нарушив рисунка тушью. Это поглощало его целиком. В такие моменты мир сужался до размеров стола под лампой, до кончика кисти, до миллиметра древней бумаги.       Не было ни вчера, ни завтра. Было только сейчас.       Вечером, вернувшись в свою тихую комнату, он включил телефон. Было несколько уведомлений от Ватанабэ по поводу электрики на объекте. Он бегло просмотрел их, оценил проблему как незначительную и отправил короткое, сухое сообщение прорабу с решением. Потом его палец сам потянулся к чату с Хикари. Последнее сообщение было от неё, отправлено ещё до его отъезда: фото готового каркаса витрины с подписью «Стоит!». Он так и не ответил. Не потому что не хотел, а потому что не знал, что сказать. «Хорошо» — это было очевидно... «Молодец» — звучало покровительственно, а она совсем не была похожа на человека зависящего, даже наоборот, Хикари предстала перед ним как весёлая, но чертовски зрелая особа. Во время работы он не мог узнать ту сумасшедшую, с которой сам терял голову, когда разговаривал через стену. Иногда казалось, что это начинается шизофрения.       Он открыл клавиатуру, потом закрыл. Лучше не писать. Сейчас ей, наверное, некогда — она завалена своими заказами, рисует для кого-то или решила отдохнуть и устроила день шоппинга. За этот день девушка не отписывались. Она — яркая, шумная, полная жизни. Её мир не замирал из-за чьего-то отъезда. Кобаяси в этом был уверен.       Он поставил телефон на зарядку, а сам лёг на футон, глядя в потолок. Из-за тонкой стены доносились голоса других постояльцев, смех. Обычная жизнь. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором внезапно возник не свиток и не чертёж витрины, а картина: ярко-жёлтое пятно на фоне серого города. Хикари в той нелепой, ослепительной куртке, которую он видел в её шкафу, когда помогал убираться. Почему он это вспомнил вообще? Он перевернулся на бок. Это не имело значения. Впереди была работа. Две недели пролетят незаметно. А там... Там будет обычная жизнь. Сосед через стену. Молчаливые вечера на балконе. Возможно, редкие разговоры о работе. Всё как было. Ничего не изменится.       И это знание — что ничего не изменится — почему-то отозвалось в его груди не привычным успокоением, а едва уловимым, холодным уколом чего-то, что он не мог назвать. Что-то вроде тишины, но тишины после того, как перестало звучать эхо.       Он не думал: «Я скучаю».       Эта формулировка была слишком простой и слишком эмоциональной для него. Он констатировал факты: её отсутствие создало в привычной схеме мира аномалию. Тишина стала не полной. Работа, хотя и поглощала целиком, теперь имела чёткие границы — вечером, когда она заканчивалась, его мысли, вместо того чтобы плавно затухать, натыкались на эту аномалию, на это пустое место в звуковом ландшафте, и замирали в лёгком, непонимающем недоумении. И самое странное: мысль о том, что по возвращении всё станет как прежде, — эта мысль, которая всегда была для него утешительной константой, теперь вызывала смутную, едва уловимую... Неудовлетворённость. Как будто «как прежде» уже не являлось оптимальным состоянием системы. Как будто в уравнении его одиночества появилась новая переменная, и теперь старый ответ был попросту неверен. Что-то человеческое проснулось и в нём.       Заснуть парень сразу не сумел. Снова схватил телефон.       «Нужно пожелать спокойной ночи.»       Но его пальцы отказались двигаться, когда оказалось, что Хикари была в сети. Общалась ли она с кем-то другим или тоже зашли в этот чат, Акира не знал. Но когда она стала печатать, он не растерялся: стал набирать сообщение тоже. В одну минуту они отправили свои послания.

”Надеюсь, в Канадзаве погодка лучше чем в Киото! Не то дождь, не то жара! Спокойной ночи, Кобаяси-сан. Завершай работу и приезжай обратно поскорее!„ ₂₀.₃₃

”Спокойной ночи. Не скучай.„ ₂₀.₃₃

      Они оба тяжело выдохнули и отложили гаджеты. В их головах были чуть схожие, но такие разные мысли.