Псалом тоски

——⚔——

Окей, серьёзно, все должны сейчас смотреть на меня. Я специально так громко вошёл. Почему Крейг не смотрит? Эй, Крейг! Видишь, как моя новая толстовка сидит? Она с ограниченного дроппа! Ну? Ну? Боже, Токен опять что-то умное говорит своим занудным голосом. Надо его перебить, а то все его слушают, а не меня. Сейчас. — ОБОЖЕ, ВЫ РЕБЯТА СЛЫШАЛИ, ЧТО ВЧЕРА СЛУЧИЛОСЬ?! — Вот. Отлично. Все посмотрели. Паника отступила на секунду. — Биби... Биби вчера посмотрела в мою сторону! Ну, типа, не прямо на меня, но в сторону! Это ведь почти признание в любви, да? Я так думаю. Наверное. Я же ей нравлюсь? Крейг, скажи, что нравлюсь! Токен, не надо про равноправие сейчас! Фух. Всё внимание снова здесь. Чувствую прилив странной энергии. Я, наверное, самый интересный человек в этой комнате. Нет, я точно самый интересный! Потому что у меня самые важные новости. И толстовка крутая. Иногда мне кажется, что они просто завидуют моей способности... быть в центре событий. Да, вот именно. Или они меня просто терпят? Нет, не может быть. Ой, Крейг опять нахмурился. Наверное, завидует моей беззаботности. Ему бы так уметь, как я. Хотя... если он сейчас не засмеётся над моей следующей шуткой, я, наверное, просто умру от стыда. Ладно, поехали: — О нет, завтра все-таки нужно идти в универ, но как такой гений как я до сих пор обязан учиться? — Пауза для драматизма. Все ещё смотрят. — Потому что он непредсказуемый, и иногда там попадается что-то очень склизкое! Ха-ха! ...Почему все молчат? Это же гениально! Ну ладно, как насчёт того, почему... Внутри всё сжимается. Надо говорить быстрее и громче. Пока они не начали говорить о чём-то другом. Пока я снова не стал просто... Клайдом, который стоит в стороне. Я же не такой! Я — Клайд, с которым все хотят дружить. Я же весёлый! Я же... нужен здесь, правда? Господи, пусть они сейчас засмеются. Пусть хоть кто-нибудь скажет, что я смешной. Или что толстовка крутая. Хоть что-нибудь. Они молчат. Молчат они, а страшно мне!

——⚔——

Вечер тревоги Клайда Донована

Вечер после бара выдался для Клайда мучительно длинным. После той странной сцены с конвертом и ножом Крейг будто закрылся на все замки. Он молчал, уставившись в одну точку, и даже на самые дурацкие шутки Клайда отвечал лишь коротким «угу» или раздражённым вздохом. Это было не просто похмелье — это было что-то глубже, что-то, чего Клайд, при всём своём желании, понять не мог. Вернувшись к себе (он всё же не решился снова проситься ночевать), Клайд не нашёл себе места. Его квартирка, обычно заполненная шумом игр или громкой музыкой, казалась оглушительно тихой. Он пытался отвлечься: запустил какой-то яркий, стреляющий мультик, но картинки мелькали перед глазами, не доходя до сознания. Он позвонил Биби, начал сбивчиво рассказывать про странного гота и конверт, но она только посмеялась и сказала, что он, наверное, снова что-то перепутал или слишком много выпил. Это его не успокоило, а лишь обидело. Его же реально что-то беспокоило, а все считали это шуткой! Он метался по комнате. Мысли крутились вокруг одного момента: холодный, чужой блеск в глазах Крейга, когда тот схватился за нож. Это был не его товарищ. Его Крейг — это хмурый, саркастичный зануда, который может отчитать за глупость, но никогда, НИКОГДА не посмотрит с такой... животной готовностью к атаке. Это было страшно. А Клайд, хоть и любил изображать из себя героя в рассказах, на деле боялся всего: темноты, тишины, призраков, и особенно — когда ломается привычный порядок вещей. А Крейг с его вечным, пусть и кислым, спокойствием был частью этого порядка. Не выдержав, он схватил телефон и написал в общий чат с Токеном и другими: «Эй, а Крейг сегодня не странный?». Ответы были невнятными: «Как всегда», «С чего это?». Никто не видел. Никто, кроме него. Эта мысль заставила его почувствовать себя одновременно важным свидетелем и абсолютно одиноким. Часы пробили глухую ночь, когда он принял решение. Он не мог уснуть, пока не убедится. Натянув первую попавшуюся куртку поверх пижамы, он, озираясь по сторонам (вдруг тот самый гот в тени стоит?), почти бегом пустился через спящие улицы к дому Такера. Свет в окне Крейга горел. Клайд постоял внизу, нервно переминаясь с ноги на ногу. А что, если он сейчас опять... с ножом? Но образ одинокого, слишком тихого Крейга за столом с тем конвертом перевесил. Он, кряхтя (он же уже почти бежал сюда, он устал!), поднялся по лестнице и постучал в дверь. Не своим привычным барабанным дроблением, а тихо, неуверенно. Теперь тревога Клайда не просто абстрактна — она обрела пугающие, конкретные очертания. Вот как это могло бы выглядеть в дополнение. Мысль накатила на него позже всего, когда он уже лежал в темноте, уставившись в потолок, а в ушах стояла оглушительная тишина его же пустой квартиры. Она всплыла из самых глубин, где пряталось всё, чего он боялся больше всего: реальных призраков, а не тех, что он выдумывал для драмы. «А что, если это... про Твика?» Он ворочался, и одеяло сбивалось в комок. Не просто «про Твика» как память. А про то... чтобы вернуть. Слова из конверта, которые он мельком увидел: «возвращение», «призыв», «обряд». Он тогда отмахнулся, счёл за дурацкую мистику. Но Крейг-то не отмахнулся. Крейг схватил эти бумаги, как утопающий — соломинку. И тут Клайда осенило с такой ясностью, что у него перехватило дыхание. Он сел на кровати. Темнота вокруг стала вдруг густой, враждебной. «Он хочет его вернуть. С помощью этой... этой хрени. И у него получится. Или уже получилось?» Его воображение, всегда живое и склонное к драме, тут же нарисовало картину. Он представил не абстрактную «нечисть», а конкретного парня с бледными веснушками и знакомой улыбкой, которая теперь будет казаться... неправильной. Слишком широкой. Без света в глазах. Или, что ещё страшнее, он представил пустое место рядом с Крейгом, которое все будут ощущать, но не видеть. Холодок за спиной. Шёпот, который только Крейг сможет слышать. Страх сменился новой, острой паникой, уже не за Крейга, а из-за него. Что, если он притащит ЭТО с собой? На вечеринку? В бар? В его, Клайда, квартиру, когда будет бояться оставаться один? Вдруг это... это нечто окажется ревнивым? Или злым? Или просто начнёт пугать всех вокруг, а Крейг даже не поймёт, что не так, потому что будет слишком счастлив? Именно этот жуткий, детализированный страх и погнал его через тёмные улицы к дому Крейга. Он стучал в дверь не только чтобы утешить друга. Он стучал, чтобы провести разведку. Услышать скрип половиц, на которые не ступала нога. Увидеть лишнюю тень на стене. Уловить в воздухе запах, которого не должно быть — земли, старых книг или просто пустоты. И когда дверь открылась, его взгляд судорожно скользнул за спину Крейга, вглубь коридора, выискивая движение в темноте. Его вопрос: «Ты же не будешь делать то, что там написано?» — теперь звучал как зашифрованное: «Ты уже не призвал сюда что-то, да? Скажи, что нет. Умоляю, скажи, что нет». А его обещание «я рядом» было уже не просто жестом дружбы. Это было клятвенное заверение самому себе: «Я буду следить. Я должен буду следить. Потому что если что-то пойдёт не так, кто, кроме меня, увидит это первым? И кто, кроме меня, будет достаточно труслив, чтобы с криком убежать и предупредить остальных?» Он стоял на пороге, чувствуя, как его бьёт мелкая дрожь, и ждал ответа, который уже не мог его успокоить по-настоящему. Потому что самый страшный ответ — тишина и усталый взгляд Крейга — уже всё говорил за него.

——⚔——

Тварь, прикидывающаяся солнцем

      Но мы об этом подробнее расскажем, ведь Клайд надёжный рассказчик, а лжи в устах его мы не■■■...

——☆——

Спустя несколько дней после того, как Клайд замер на пороге, а Крейг лишь молча кивнул на его панический вопрос, это случилось. Твик появился не в клубах серы и не в вспышке адского пламени. Это было тихо, неприметно и оттого в тысячу раз страшнее. Крейг просто пришёл в церковь на утреннюю молитву, а в последнем ряду, купаясь в разноцветном свете от витражей, сидел он. Худощавый, бледный, с веснушками и в простой, чуть мешковатой одежде, которая выглядела как новая, но почему-то казалась вышедшей из моды десять лет назад. Крейг застыл на месте. Его сердце, которое он за долгие годы приучил биться ровно и скупо, вдруг рванулось в бешеную, болезненную галопирующую скачку. В глазах потемнело. Это было оно. Результат. Плод его кощунства и отчаяния. Твик обернулся. Улыбнулся. И помахал ему рукой, как встарь, когда они встречались у школы. Всё дальнейшее для Крейга прошло в плотном, ватном тумане. Он механически провёл службу, его голос звучал ровно и бесстрастно, пока внутри всё кричало. После, когда церковь опустела, Твик подошёл к нему. Не бежал, не летел — шаркал привычной, немного неуверенной походкой. — Привет, Крейг, — сказал он, и голос его был почти таким. Почти. В нём слышался лёгкий, металлический призвук, будто кто-то говорит из глубокого колодца. — Спасибо. За приглашение. Он не стал скрывать своей сути. Не было ни рогов, ни копыт — лишь эта абсолютная, нерукотворная неправильность в деталях. Его глаза меняли оттенок, когда он моргал — с серо-зелёного на плоский, безжизненно-голубой. Тени под ними не были просто синяками усталости — они выглядели как настоящие кровоподтёки, сине-чёрные и застарелые. Когда он смеялся над какой-то своей шуткой (такой же нервной и неловкой, как раньше), его губы растягивались шире, чем нужно, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы. А самое главное — от него не пахло. Ни парфюмом, ни кожей, ни потом. Был лишь лёгкий шлейф запаха, который Крейг с ужасом опознал как тот самый, что стоял в церкви после обряда: воск, камень и подсохшая кровь. Он был точной, мастерской копией. И в этом заключался весь ужас. Потому что копия всегда выдаёт себя отсутствием души. Твик (будем называть его так) был навязчиво дружелюбен и наивен, как ребёнок. Он с жадностью интересовался всем, что произошло за годы его отсутствия, задавал вопросы о школе, об общих знакомых, но его интерес был поверхностным, как у туриста, читающего путеводитель. Он не испытывал настоящих эмоций — лишь их убедительную имитацию. Печаль была похожа на надутые губы, радость — на заученную улыбку, беспокойство — на потирание рук, но в глазах при этом оставалась пустота — спокойная, глубокая и внимательная. Он хотел быть рядом постоянно. Следовал за Крейгом по пятам в церкви, садился на скамейку напротив его дома, просто наблюдая за окном. Когда Крейг пытался говорить с ним об... их прошлом, о настоящих, глубоких вещах, Твик либо отделывался общими фразами («Было круто, помню»), либо его «личность» давала сбой. Он мог внезапно замолчать и просто смотреть в пространство несколько минут, а потом, словно перезагрузившись, снова начать говорить о погоде с той же милой улыбкой. Крейг ощущал, что призвал не душу. Он призвал памятник. Идеализированный, живой памятник своему собственному горю. И этот памятник теперь преследовал его, требуя внимания и любви, которых не мог ни понять, ни вернуть по-настоящему. Его молитва была услышана самым буквальным и самым жестоким из всех возможных способов. А может ему просто стоит дать время, хотя Такер тот ещё эгоист, живущий в иллюзиях.

——⚔——

А где-то на окраине, в панике глотая воздух и пялясь в окно церкви, Клайд Донован видел их вместе — Крейга и эту... штуку, похожую на Твика. И его худшие опасения, те самые, что гнали его через ночной город, сбылись. Теперь он знал наверняка: друг детства превратился в нечто иное, а его лучший (и самый хмурый) друг привёл этого гостя в их мир. И Клайд, сжимая в потных ладонях телефон, не знал, звонить ли Токену, Биби, или просто бежать куда подальше, потому что эта картина — Крейг, разговаривающий с призраком своего прошлого, — была страшнее любых его выдуманных историй о привидениях. Взгляд Клайда, прилипший к окну церкви, был полон такого немого ужаса, что даже его собственное отражение в стекле казалось ему чужим. Он видел, как Крейг стоит рядом с Этим, как его плечи напряжены, а привычно опущенная голова теперь казалась не задумчивой, а скованно-бессильной. Он видел, как Твик-который-не-Твик что-то говорит, и его жесты слишком плавные, как у марионетки, которую только научили двигаться. И Клайд, парализованный страхом, сделал то единственное, что умел делать в ситуациях, когда реальность превосходила все его драматичные фантазии. Он достал телефон. Его пальцы дрожали, смазывая отпечатки на экране. Он не стал писать в общий чат. Вместо этого он ткнул в иконку с самым безопасным, самым рациональным человеком, которого знал. Клайд: ТОКЕН. СРОЧНО. ЦЕРКОВЬ. ПРИХОДИ СМОТРЕТЬ. ЭТО ПРО ТВИКА. Я НЕ БРЕДУ. Ответ пришёл почти мгновенно. Токен не любил панику, но панические сообщения Клайда игнорировал редко — в них иногда, сквозь истерику, проскальзывала правда. Токен: Успокойся, Клайд. Что случилось? Крейг опять что-то на себя взял? Клайд:НЕТ. ХУЖЕ. ОН ПРИШЕЛ С КЕМ-ТО. ОН СТОИТ ТАМ ВНУТРИ С... БОЖЕ, ТОКЕН, ЭТО ПОХОЖЕ НА ТВИКА. НО ЭТО НЕ ОН. ЭТО КАКАЯ-ТО ПОДДЕЛКА. ОНА НЕПРАВИЛЬНАЯ. Токен:...Что ты имеешь в виду? Может, просто кто-то похожий? Ты же знаешь, в стрессе сознание играет злые шутки. Клайд:НЕТ! Я ЖЕ ГОВОРЮ — ОН НЕ ТАКОЙ! У НЕГО ГЛАЗА КАК У РЫБЫ И ОН НЕ МОРГАЕТ ПРАВИЛЬНО! ПРИХОДИ. ИЛИ Я СЕЙЧАС ЗАОРУ ТАК, ЧТО ВЕСЬ ГОРОД УСЛЫШИТ.

——☆——

В церкви тем временем разыгрывалась своя тихая пытка. Твик, уловив смятение Крейга, сделал шаг вперёд. Его движения были беззвучными. — Тебе не нравится? — спросил он, и его голос прозвучал с искусственной, показной обидой. — Я старался быть таким, каким ты меня помнишь. Ты же хотел меня видеть. Каждую молитву, каждый день. Я слышал. Крейг сглотнул ком в горле. «Хотел видеть» — да. Но не это. Не эту восковую куклу, надутую горячим воздухом его собственной скорби. — Ты не можешь просто стоять здесь, — наконец выдавил Крейг. — Люди... люди увидят. —А что такого? — «Твик» наклонил голову набок, и шея издала тихий, сухой щелчок, как у старой куклы. — Я же твой старый друг(я боюсь говорить о любви, прости). Мы можем всё наверстать. Расскажи мне про Клайда. Он всё ещё такой же идиот? Твик стоял, опустив голову, и разглядывал свои руки, как будто впервые их видел. Он медленно сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как работают сухожилия, как кровь (настоящая ли?) течёт под кожей. Его движения были осторожными, исследующими. Неловкими, но не механическими. Просто... непривычными. Крейг наблюдал за этим молча. Его собственная скорбь, годами отточенная до состояния фона, теперь сжалась в тугой, болезненный ком в горле. Он добился невозможного. И теперь не знал, что делать дальше. — Холодно, — наконец сказал Твик, не поднимая глаз. Его голос был обычным. Тот самый, немного гнусавый, с лёгкой дрожью. —Отопление ночью отключают, — автоматически ответил Крейг. И тут же почувствовал абсурдность этого бытового обмена посреди апокалипсиса его личной вселенной. Твик кивнул, как будто это было глубокомысленное объяснение. Он подошёл к ряду скамей и провёл ладонью по отполированному временем дереву. —Здесь ничего не изменилось, — прошептал он. —Всё изменилось, — тут же, резче, чем планировал, парировал Крейг. Твик вздрогнул и наконец посмотрел на него. В его глазах Крейг увидел не адский огонь и не пустоту. Он увидел ту самую, знакомую, детскую растерянность, смешанную с чем-то новым — с тихим, всепоглощающим ужасом перед самим фактом своего существования. —Прости, — сказал Твик. За что — было неясно. За свою смерть? За своё возвращение? За эту невыносимую неловкость? Крейг не выдержал. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Расстояние между ними сократилось до протянутой руки. Он медленно, давая Твику время отпрянуть, поднял руку и коснулся его щеки. Кожа была прохладной, но живой. Настоящей. Под подушечками пальцев он почувствовал лёгкую шероховатость веснушек. Твик замер. Он не отстранился. Он закрыл глаза и слегка, почти незаметно, наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони. Это был не страстный порыв. Это было уставшее, безмерно грустное припадание к единственному источнику тепла в ледяном мире. — Я думал... я думал, это будет не так, — выдохнул Крейг, и его голос предательски дрогнул. —Как? — спросил Твик, не открывая глаз. —Страшно. Невыносимо. Я думал, буду счастлив. А я просто... не знаю, что делать. Твик открыл глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, солёные слёзы, которые медленно скатились по щеке прямо под ладонь Крейга. —Я тоже, — признался он. — Я помню, как было... там. Тишина. А теперь так громко. Всё так громко. И я не знаю, куда мне идти. Это было ключевое признание. Он не был всемогущим духом или монстром. Он был потерянным мальчиком, выдернутым из небытия и брошенным в мир, который ушёл далеко вперёд без него. И единственным якорем в этом мире был Крейг. Тот, кто его позвал. Крейг не сдержался. Он обнял его. Не в порыве страсти, а с той же безнадёжной, уставшей силой, с какой держатся за обломок корабля после крушения. Твик вжался в него, спрятав лицо в сгибе его шеи, его плечи слегка тряслись. Они стояли посреди пустой церкви — пастор и его воскрешённый грех, его самая сокровенная молитва и самая страшная ошибка, слившиеся в одном отчаянном, безмолвном объятии. Они не целовались. Не говорили о любви. Они просто держались друг за друга, как слепые в полной темноте. Потому что больше им было не за что ухватиться. Ни религия, ни разум, ни память не могли дать им ответа на вопрос «что дальше?». Осталось только это: холод церковного камня под ногами, тихие рыдания Твика и тяжёлое, ровное биение сердца Крейга, в такт которому тепе

——⚔——

В этот момент дверь церкви с скрипом приоткрылась, впуская полосу дневного света и двух фигур. На пороге, запыхавшийся и бледный, стоял Клайд, а чуть сзади, со своей неизменной, аналитической сдержанностью — Токен. Клайд тыкал пальцем в сторону алтаря, его рот был открыт в беззвучном крике. Токен поднял руку, призывая к тишине, которой и так было предостаточно. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул с Крейга на его «спутника». Он не увидел призрака или демона в классическом понимании. Он увидел логическую ошибку. Нарушение естественного порядка. Существо, которое не занимало пространство, а будто вырезало его из реальности, оставляя после себя ощущение смысловой пустоты. — Крейг, — спокойно, почти по-врачебному, произнёс Токен. — Представь нам своего... гостя. Крейг замер. «Твик» же, напротив, оживился. Он повернулся к вошедшим, и на его лице расцвела та самая, слишком широкая улыбка. — Привет, ребята! — его голос прозвучал неестественно громко в гулком пространстве. — Давно не виделись! Я... вернулся. Клайд издал звук, среднее между всхлипом и писком, и отступил за спину Токена. Токен же не моргнув глазом оценил ситуацию. Он видел панику Клайда, смертельную усталость и отчаяние Крейга и эту... вещь перед ними, которая пыталась изображать радость встречи. — Интересно, — сказал Токен, снимая очки и протирая линзы, — а по какой именно причине и каким способом произошло это «возвращение»? Физические параметры, судя по всему, не соответствуют естественному биологическому процессу. Или ты открыл некий новый метафизический принцип, Крейг? Его вопрос, заданный сухим, научным тоном, повис в воздухе. Это был не упрёк, а запрос данных. И в этой нечеловеческой рациональности было больше ужаса, чем во всей истерике Клайда. Потому что это означало, что ситуация настолько вышла за рамки, что её приходится анализировать, как аномалию. «Твик» смотрел на Токена, и его улыбка на миг дрогнула, сменившись выражением пустого любопытства. Он не понял вопроса. Он не был создан для понимания сложностей. Он был создан для того, чтобы быть. Для Крейга. А Крейг, глядя на лица своих старых друзей — одного, готового развалиться от страха, и другого, пытающегося разобрать кошмар по полочкам, — наконец осознал весь масштаб своей ошибки. Он не просто нарушил закон Божий. Он нарушил закон реальности. И счёт за это предъявляли не ему одному. Теперь он был выставлен на всеобщее обозрение...