Псалом тоски

——★——

Утро ворвалось в сознание Крейга не светом, а болью. Это было самое одуряющее и бредовое утро, какое только может случиться после добротного похмелья. Мир качался, пол под ногами был зыбким, а в висках отдавался тяжёлый, тупой стук — будто внутри черепа усердно трудился маленький, но злобный кузнец. Глаза отказывались фокусироваться, и комната плыла в мутной дымке. Он с трудом приподнялся на локте, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Сколько же он вчера выпил? В голове зияли чёрные провалы, сквозь которые пробивался лишь один образ — потрёпанный жёлтый конверт, вручённый таинственным незнакомцем. Горькая, насмешливая ухмылка исказила его лицо. Крейг грузно сел на кровать, потерев переносицу. Конечно, сон. Что ещё, как не пьяный бред, могло породить такие фантазии? Стоны вырывались из его горла сами собой, пока он, как лунатик, брел в направлении ванной. Ему отчаянно нужны были вода, аспирин и хотя бы видимость человеческого облика. Он толкнул дверь, щурясь от яркого света, и механически потянулся к шторке душа. — Твою мать, Клайд! — тот дёрнулся назад, сердце на мгновение уйдя в пятки. В самой ванне, свернувшись калачиком в самой ванной лежал Клайд. Он прижимал к груди декоративную подушку, а вместо одеяла на нём была наброшена его же собственная, помятая куртка. — Крейг, заткнись, я не выспался, — прохрипел Клайд, не открывая глаз, и повернулся на другой бок, явно намереваясь продолжить свой нелепый сон. — Если ты не поднимешь свою задницу, то примешь холодный, утренний и невероятно освежающий душ, — монотонно сказал Крейг, чувствуя, как боль в висках усиливается от этого зрелища. — Какого хрена ты вообще забыл в моей ванной? — До моего дома далеко... — был сонный ответ. — Ты сам разрешил мне переночевать. Сказал, либо в ванной, либо на коврике в коридоре. И тут, как обухом по голове, обрывки вчерашнего вечера прорезали алкогольный туман. Клайд. Слёзы. Истеричные умоляния остаться потому, что он «увидел в зеркале призрака» и теперь боялся идти один. Ходячий, плачущий анекдот. Крейг с силой закатил глаза, от чего мир снова поплыл, и, оставив друга в его импровизированной лежанке, побрёл на кухню. Он поставил чайник на огонь и, обессиленно опустив голову на холодную столешницу, замер в ожидании спасительного свиста. Его взгляд упал на пол. И остановился. Тот самый конверт. Сердце не просто застучало сильнее — оно принялось колотиться о рёбра с такой силой, что стало трудно дышать. Лёгкие отказывались набирать воздух. Так значит, это не сон? Не пьяный бред воспалённого сознания? Его пальцы, ещё минуту назад безвольно лежавшие на столе, вдруг затряслись, а затем с нервной, почти животной жадностью вцепились в бумагу. Он схватил её так, словно кто-то мог вырвать её сию же секунду. Он уставился на конверт, не видя и не слыша ничего вокруг, полностью уйдя в пучину собственных мыслей. Он не услышал шагов. Резкий хлопок по плечу заставил его вздрогнуть всем телом. Сработал чистейший инстинкт. Крейг резко шагнул вперёд, развернулся, и его рука сама потянулась к лежавшему на столе кухонному ножу. Перед ним стоял бледный и широко раскрывший глаза Клайд. Стыд, едкий и мгновенный, накрыл Крейга с головой. Он молча, с глухим стуком, положил нож на место и, сдавленно цокнув языком, повалился на стул. — Чувак, что с тобой? — Клайд с опаской разглядывал его. — Что это за конверт? Признание в любви? Он заглянул со стороны и, не заметив адресата, опёрся ладонями о стол. —Криповое признание в любви, — заключил он. — А может, угроза? Или приглашение на свои же похороны? — Тупые шутки, Клайд, — отмахнулся Крейг, сжимая конверт так, что бумага смялась. — Мне вчера это вручил один из готов, пока ты был с Биби. Он сказал, что это... поможет решить мне проблемы. Он умолчал о главном. О том, какая именно «проблема» маячила перед его внутренним взором — образ бледнолицего мальчика с зелеными глазами. Где-то в самой глубине души, под слоями скорби и рационализма, он понимал: всё это как-то связано с Твиком. — Ну так давай откроем? Чего медлить? — Клайд сгорал от любопытства. Спорить или отказываться смысла не было. С дрожью в пальцах, которую он тщетно пытался скрыть, Крейг вскрыл конверт. Внутри лежало несколько листов. Один был исписан плотными рядами на латинском, второй представлял собой сложный чертёж с геометрическими фигурами и рунами, а третий содержал сухую, чёткую инструкцию на обычном английском. — Фу, — скривился Клайд, заглядывая ему через плечо. — Какой бред. Тебе предлагают стать сатанистом. Давай-ка выбросим эту ерунду. Он потянулся за листами, но Крейг резко отвернулся, прижимая их к груди с неожиданной даже для себя яростью. — Я сам решу, ок? — его голос прозвучал резко и отчуждённо. — Ты мне не мамочка. Вскоре дверь захлопнулась, и наступившая тишина показалась Крейгу почти физически осязаемой. После дурацкой болтовни Клайда, его панических вздохов и топота босых ног по паркету, в квартире воцарилась гробовая, звенящая пустота. Она давила на уши, и Крейг почувствовал, как его нервы, и без того натянутые струны, начинают вибрировать с новой силой. Он медленно подошёл к столу, отодвинул пустую чашку и потёршийся жёлтый конверт. Из ящика он извлёк толстую тетрадь в потрёпанном переплёте — тот самый дневник, что вёл свою летопись с четвёртого класса. Блокнот был испещрён убористым, угловатым почерком, хранящим обломки его жизни. Он развернул его на чистой странице, взял ручку и замер. Перья ручки упёрлось в бумагу, но слова не шли.

——☆——

Неделю назад ко мне подошёл святой отец . Тот самый, седой, с лицом, испещрённым морщинами, каждая из которых, кажется, хранит историю чьей-то исповеди. Он всегда смотрит на тебя так, будто видит не лицо, а душу — все её трещинки и потемневшие уголки. Он подозвал меня после службы, когда храм опустел, и вручил мне книгу. Не современный переплет, а старую, потрёпанную, в кожаном переплёте, пахнущую пылью, ладаном и чем-то ещё... горьким, вроде полыни. Страницы пожелтели и были испещрены не только печатным текстом, но и рукописными пометками на полях — чёрными, коричневыми, даже красными чернилами. «Возьми, Крейг, — сказал он, и его голос звучал непривычно сурово. — Скоро она тебе пригодится». Я почувствовал лёгкий укол раздражения. Эти старики вечно видят знаки и пророчества в каждой тени. «Скоро будет являться нечесть, — продолжил он, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда. — И будет она веселиться. Дразнить людей. Испытывать их веру. Но плевать на них. Лучше береги себя, поэтому я вручаю тебе это» Я, конечно, пропустил это мимо ушей. Счёл за бред уставшего старого человека. Наша церковь — место для утешения тупых нытиков, а не для охоты на призраков. Не удержался, сказал ему какую-то колкую шутку, вроде: «Начнём с прихожан, которые на воскресной проповеди спят?» Надеялся разрядить обстановку. Но он не улыбнулся. Не сморщился. Его лицо стало хмурым, каменным. Он лишь покачал головой и тихо, но очень чётко произнёс: «Не шути с этим. Ты не понимаешь, с чем играешь.» После чего развернулся и ушёл, оставив меня с этой дурацкой книгой в руках. Я принёс её домой и швырнул на верхнюю полку шкафа, решив, что она мне никогда не пригодится. Считал её пережитком суеверий, сборником средневековых страшилок для наивных семинаристов. Но видимо, я был неправ. Чёрт возьми, я был неправ на все сто процентов. После того, что произошло, после того, что я увидел и услышал, все эти «суеверия» обрели жуткую, леденящую душу конкретику. Отец не бредил. Он предупреждал. Книга лежит сейчас передо мной на столе. Её страницы кажутся теперь не просто старыми, а древними, хранящими не знания, а предостережения. Этот горький запах теперь пахнет не полынью, а страхом.

——★——

Утро следующего дня. День в церкви прошёл для Крейга в состоянии сюрреалистического отчуждения. Каждое движение — раздача просвир, чтение молитв, проповедь о смирении и воле Господней — ощущалось как действие, совершаемое кем-то другим, марионеткой, натянутые нити которой держала его собственная, вымотанная до предела воля. Он ловил на себе сочувственные взгляды прихожан, видящих в нём молодого пастора, несущего тяжкий крест утраты. Если бы они только знали, о каком кресте идёт речь на самом деле. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что даже его внутренний цинизм отступал, не в силах её переварить. Вернувшись вечером в свою аскетичную комнату, он не чувствовал облегчения. Тишина гудела в ушах, а жёлтый конверт на столе словно пульсировал в полумраке, притягивая взгляд. Он лёг в постель с телом, налитым свинцом, и сознанием, измотанным до предела. Сон накатил на него сразу, тяжёлый и бездонный, как болотная трясина. И ему приснилось. Он стоял в абсолютной, беззвёздной тьме. Не в церкви, не в своей комнате, а в Нигде. И тогда из этой тьмы позади него проступило Нечто. Чёрный, плотный, как смоль, силуэт, не отбрасывающий тени, но поглощающий любой намёк на свет. Очертаниями он смутно напоминал дьявола из гравюр Доре — изломанные рога, острые углы плеч, но без лица, без деталей, лишь сгусток абсолютного мрака, наделённый осознанным, древним злом. Холод, исходивший от фигуры, был не физическим, а пронизывающим душу. Две тенистые лапы с длинными, тонкими пальцами легли ему на плечи сзади. Прикосновение было леденящим, парализующим, пригвождающим к месту. Он не мог пошевелиться, не мог издать звук. И тогда оно наклонилось к самому его уху. Шёпот, который раздался в сознании, минуя уши, был подобен скрипу ржавых петель и шипению песка, сыплющегося на свинцовый гроб. Он не звучал на каком-либо языке, но Крейг понимал каждую «букву» с мучительной ясностью. «Слушай мою инструкцию и делай все правильно, если хочешь избежать последствий» Образы вспыхивали в его мозгу, яркие и отвратительные: он видит себя в церквной комнате пустой, ночью, при свете оплывающих церковных свечей. Он стоит на коленях на холодном каменном полу, и в его руке — кисть. Но краской служит не чернило, а тёмная, густая кровь. Кровь хищника. А перед ним, на отполированном плитами полу, проступает сложная, геометрически безупречная и оттого ещё более кощунственная диаграмма — переплетение рун, кругов и символов из того самого конверта. Шёпот впивался в разум крючьями, и с каждым словом ледяные пальцы на его плечах сжимались всё сильнее, словно впиваясь в саму душу. Крейг проснулся с коротким, подавленным криком, вырывающимся из пересохшего горла. Он сидел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, а тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Простыня под ним была мокрой от холодного пота. В ушах всё ещё стояло эхо того шёпота, а на плечах — призрачное, леденящее чувство тех самых пальцев. Он включил свет. Его руки тряслись. Он схватился за нательный крест, но металл показался ему странно тёплым, почти живым, и он с отвращением отпустил его. «Бред, — попытался убедить себя его рациональный ум. — Психическое истощение. Стресс». Но образы были слишком ярки, а приказ — слишком конкретен. И под всем этим, под страхом и отвращением, тлела та самая, знакомая до боли искра — искра надежды. «...и он вернётся...» Он просидел так до рассвета, глядя в одну точку. Его знаменитое упрямство, та самая черта, что заставляла его годами вести бессмысленную войну за какой-то клочок земли, теперь обернулась против него самого. Это была не храбрость, а отчаянная, слепая настойчивость загнанного в угол существа. Он принял решение. Не из-за веры в дьявола, а из-за отчаянной, эгоистичной веры в призрак того мальчика. Следующий день он провёл в лихорадочных, скрытых приготовлениях. Его действия были выверены и безжалостно практичны, как военная операция. 1. Кровь хищника. Он не стал искать легендарного волка или медведя. Его логика была проста и цинична: хищник — тот, кто убивает, чтобы выжить. Ближайший мясной магазин. «Дичь, — сказал мясник. — Самый что ни на есть хищник в пищевой цепочке». Крейг кивнул, его лицо было каменной маской. Дома он слил кровь из пакета в стеклянную банку с герметичной крышкой. Тёмно-алая жидкость пахла медью и смертью. 2. Свечи. Он не стал покупать чёрные свечи в эзотерических лавках. Это показалось бы ему излишне театральным и подозрительным. Вместо этого он просто взял из церковной кладовки несколько толстых, неосвященных восковых свечей, тех, что использовались для хозяйственных нужд. Они были белыми, чистыми, и мысль об их использовании в таком ритуале наполняла его особым, извращённым чувством святотатства. 3. План. Он продумал всё до мелочей. Предупредил, что останется на ночь для молитвенного бдения — для пастора это было в порядке вещей. Проверил замки на всех дверях. Положил в сумку банку с кровью, свёрнутую в трубку инструкцию, свечи, зажигалку и старую, но прочную малярную кисть с натуральной щетиной. Когда последний прихожанин покинул церковь и тяжёлые дубовые двери закрылись с глухим стуком, Крейг остался один в гробовой тишине святилища. Гигантское распятие над алтарём было погружено в сумрак, и пустые скамьи смотрели на него как безмолвные свидетели. Он ждал, пока город за окнами полностью погрузится в сон. Полночь. Его часы пробили двенадцать, и звук отозвался гулким эхом под сводами. И тогда он начал. Он зажёг церковные свечи, расставив их по кругу в центре зала. Живой, трепещущий свет заставил танцевать гигантские тени, и знакомое пространство преобразилось, став чужим и враждебным. Он достал банку. Отвинчивая крышку, его стошнило от тяжёлого, металлического запаха. Он глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться. Окунув кисть в липкую, уже слегка подгустевшую кровь, он опустился на колени на холодный камень. Первый мазок был самым трудным. Он чувствовал, как его разум кричит от ужаса, как всё его существо восстаёт против этого акта глубочайшего кощунства. Но он вспомнил сон. Ледяные пальцы на плечах. Шёпот. И образ Твика. Его движения стали твёрже. Он развернул инструкцию и начал работать с методичной, почти машинной точностью. Он не был художником, он был чертёжником, исполняющим безумный техзадание. Кисть оставляла на полу тёмные, блестящие полосы. Руны, которые он выводил, казались живыми, они впитывали свечной свет и будто пульсировали в такт его бешеному сердцебиению. Он работал часами. Колени затекли и болели, спина онемела, одежда была испачкана кровью. Воздух стал густым и тяжёлым, пахнущим воском, железом и чем-то ещё — озоном, статическим электричеством, исходящим от самого рисунка. Свечи оплывали, их пламя иногда вздрагивало и наклонялось без всякого сквозняка, словно привлечённое к окровавленному полу. Он не молился. Он не произносил заклинаний. Он просто рисовал. Вкладывал в каждый символ всю свою боль, всё своё одиночество, все годы тоски и отчаяния. Это был не ритуал, а отчаянный крик его души, выраженный в самых запретных, самых чудовищных формах. И когда последний символ был завершён, он отполз назад, к краю круга, и поднял глаза. Диаграмма была готова. Она лежала на полу церкви, огромная, сложная и откровенно зловещая. В свете свечей она казалась живым существом, чёрной дырой, всасывающей в себя свет и надежду. Крейг сидел на холодном полу, прислонившись к скамье, и смотрел на своё творение. Физическое истощение было абсолютным. Но внутри царила оглушительная паника. Перед Крейгом не было ничего, лишь пустота, густая и звенящая, в центре. Ледяное недоумение сковало его. Что он сделал не так? Еще мгновение назад призрачное свечение вырисовывало в воздухе адские руны, а теперь — лишь пыль, танцующая в луче ночника. Стоило всё-таки читать тот текст на латинском? Тихий, насмешливый смешок заставил его обернуться. В углу комнаты, где сгущались тени, стоял чей-то силуэт — худощавая фигура парня. Очертания постепенно обретали детали: изломанные, похожие на ветви крылья за спиной, тонкий, подрагивающий хвост, в конце которого виднелся перевёрнутый крест и два изящных рога, впивающихся в темноту. Хохотающая фигура сделала шаг вперёд. — Чёрт, — вырвалось у Крейга, и его пальцы инстинктивно сжали крест на груди, а другой рукой он лихорадочно достал из внутреннего кармана пиджака потрёпанный молитвенник, ожидая атаки. Это был Твик. Или нечто, до боли его напоминавшее. Но это сходство было самой жестокой насмешкой. Почему он выглядел на двадцать с лишним лет, будто бы время не остановилось для него в четвертом классе? Разве мёртвые растут? — Я невероятно поражён твоими способностями, Крейг! — голос был сладким, как патока, и пронизывающим, как сталь. — Призвать демона из самого ада, будучи пастором! Это... поэтично. — Существо принялось обходить его кругом, изучающе, а кончик хвоста нежно провёл по щеке Крейга, оставляя за собой ледяную дорожку. — Скорбеть по умершим так долго — тоже грех. Хотя кому я говорю... ты ведь сам всё знаешь, Крейг Такер. Табун леденящих мурашек пробежал по спине пастора. Перед ним стоял Твик. Мальчик, по которому он истончил душу за эти годы, чьё лицо он жаждал увидеть и к чьей коже мечтал прикоснуться. Но всё было не так. Дело было не в атрибутах инфернального обличья — рогах, хвосте, крыльях. Дело было в сути, в характере, в этой ядовитой, самодовольной ухмылке, никогда не появлявшейся на лице нервного, доброго ребёнка. Крейг не мог пошевелиться, скованный шоком и горьким разочарованием. Что же он натворил? — Прости, что перед тобой не тот мальчик, что постоянно дёргался и рвал волосы от стресса, — демон продолжил, и его глаза, цвета мутного янтаря, прищурились, словно у хитрой лисы. — Жизнь меняется, особенно когда ты уже мёртв. Больше нет причин для стресса! Будет война? Конец света? Голодомор? Мне нет дела, я не испытываю боль! Больше нет смысла бороться за выживание, Крейг! — Он запрокинул голову, глядя на пастора снизу вверх, и его улыбка не сходила с лица. — Мы можем заключить договор, раз уж ты потрудился меня призвать. Не просто так же? Это начало бесить, разъедать изнутри ядовитой волной гнева. Ладони Крейга сжались в кулаки, и с рыком, в котором смешалась вся его боль, он набросился на чертёнка. Он повалил его на пол, чувствуя под пальцами холодную, почти каменную кожу, и принялся душить эту тварь. Это не мог быть Твик. Нет. — Он был другим! — кричал Крейг, его голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Этот хронический стресс был частью него! Он остался бы навсегда, как привычка! Неужели ты просто жалкая адская тварь, что принимает чужие облики? Но я совершил обряд чётко по указаниям... Просто сдохни! Его пальцы впивались в шею блондина, но тот лишь смотрел на него снизу вверх, и его улыбка не дрогнула. Он ждал, пока Крейг не выдохнется. Конечно, он ждал. Он уже был мёртв, и убить его дважды было невозможно. И он прекрасно это знал. Сознание этого ударило Крейга с новой силой. Он разжал онемевшие пальцы, с трудом поднялся с пола, чувствуя себя разбитым. Существо же тем временем поднялось с неестественной лёгкостью и отряхнулось. — Крейг, это действительно я, никто другой, — голос прозвучал почти нежно. — Ты просто ожидал другого. Ты романтизировал те моменты, самого меня. Но если вспомнить... ты ведь сам дал мне силу поверить в себя тогда, в школе... Чертёнок приблизился. Его палец, острый ноготь на котором отливал перламутром, снова коснулся щеки Крейга, ласково, почти по-детски. Пастор замер, давно жаждая этих касаний, но зная, что расслабляться нельзя. — Давай заключим договор. Ты вернёшься, и всё будет как раньше. Ты ведь всё ещё любишь меня? — в его словах звучала наивная, детская надежда, такая знакомая и такая разрывающая сердце. И Крейг, вопреки всему, захотел снова стать тем ребёнком, который верил в чудеса. — Люблю, — прошептал он, и это было чистой правдой, выжженной в его душе за годы тоски. — Даже когда я не говорил этого. Я иногда следил за тобой... но лучше бы ты забыл меня. Я не хочу заключать с тобой договор. В воздухе повисла тишина, густая и тяжёлая, пахнущая ладаном, пылью старых книг и серой. И в этой тишине два потерянных мальчика — один во плоти, другой во тьме — замерли на краю бездны, которую сами же и создали. Крейг медленно, почти с благоговением, положил свою руку на ладонь Твика и слегка сжал её. Холод кожи приятно жёг его пальцы. — Что же мне тогда делать, милый? — его голос сорвался на шёпот, в котором смешалась вся годами копившаяся боль. — Я не могу без тебя. Я пытался забыть, отвлечься, но в голове — только ты. Это никогда на меня не было похоже. Я чёртовски упрям, и ты это знаешь. Но всё, что касается тебя... нас... Слёзы, наконец, вырвались наружу, тихие и очищающие. Он не сдерживал их, просто потянул Твика к себе и обнял так сильно, как будто мог влить в это прикосновение всю свою душу, всё своё одиночество. Он боялся отпустить, боялся, что тот является лишь бредом, частичкой его больной фантазии или сумашествия. — Я молюсь, чтобы это не было сном. Я скучал... скучаю по сей день. Мне некому выговорить всё это, ведь они не понимают меня. Твик безмолвно прижался к нему в ответ, его тело, казалось, на мгновение забыло о своей демонической природе. Он поднял руку, чтобы погладить Крейга по голове, но, проводя ладонью по груди пастора, резко зашипел от боли и отпрянул, будто его ударило током. На его запястье дымился свежий ожог в виде чёткого креста. — Боже, — выдохнул он, сжимая повреждённую руку. В его глазах вспыхнула знакомая, давно забытая паника. — Как же больно... Я не думал, что в этом мире снова буду испытывать боль. Крейг застыл в шоке, наблюдая, как по телу Твика пробежала мелкая дрожь, а его пальцы затряслись. Эта нервная, суетливая дерганность — она вернулась. И в этот миг вся рациональность, все сомнения рухнули в Крейге. Он всё-таки ошибся. Это был его родной Твик. — Малыш, всё хорошо. Я рядом, — он говорил тихо и успокаивающе, как когда-то в детстве. — Я могу снять крест, чтобы он тебя не пугал. — Не надо... всё пройдёт... надеюсь. Сделав несколько неуверенных шагов назад, Твик, словно поймав потерянное равновесие, каким-то жестом вычертил в воздухе сияющий символ — не то трезубец, не то сложную руну. Он провёл им по полу, бормоча под нос заклинание на забытом языке. И в тот же миг его рога, крылья и хвост растворились в воздухе, словно их и не было. Перед Крейгом стоял просто худощавый блондин с бледной кожей и большими, полными тревоги глазами. — Если об этом узнают, меня отправят в ужасное место, — Твик посмотрел на Крейга с мольбой. — Но ты ведь никому не скажешь? Теоретически, я ожидал, что такое случится. Рано или поздно. Поэтому... поэтому у нас есть поддельный договор. Он достал из складок своей одежды свернутый в трубочку пергамент. — Здесь написано, что ты заключаешь со мной сделку ради своей безопасности. Но ты не будешь платить за это в аду. Не переживай. Улыбка, широкая и по-настоящему счастливая, впервые за долгие годы озарила лицо Крейга. Он подбежал к Твику и схватил его за обе руки, стараясь не задеть обожжённое запястье. — Дорогой, — прошептал он, сияя. — Ты просто гениален! Я впечатлён твоими навыками. Ты обязан рассказать, как ты это провернул! Но для начала... пойдём ко мне домой. Нет, — поправился он, глядя Твику прямо в глаза. — В наш дом. — Крейг, я не могу. Сначала мне нужно всё объяснить тебе — Твик брови свёл, словно вот-вот расплачется. — Просто слушай и не перебивай.