Я ждал тысячу лет

                  Через некоторое время он очнулся лежащим на грязной поверхности горы, его тело пробирала мощнейшая судорога, и каждый кусочек плоти кричал в агонии. Нужно было вставать и идти дальше, но тело отказывалось выполнять прямые сигналы истощённого мозга и открыто протестовало против ещё больших пыток, которым Дань Хэн собирался себя подвергнуть. С трудом разлепив опухшие от протяжённых рыданий глаза, он более менее трезво оценил обстановку и понял что без помощи не обойтись, а за тем позвал пару птиц пролетающих над головой, те в свою очередь ринулись искать живность по крупнее, дабы помочь истощённому Освободителю пустошей в таком затруднительном положении. После того как они улетели, он снова провалился в долгое забвение, в котором ему привиделась самая первая встреча с Келусом. Это было одним из самых дорогих воспоминаний, можно даже сказать самым дорогим. Тогда Дань Хэн хотел всего лишь оказать первую помощь незнакомому парню, лежащему в углу одной из комнат на станции Герта, и совсем не подозревал на сколько крепко судьба сумеет их связать, а на данный момент, эта самая судьба, видимо, ещё и насмехается над ним, доводя до предела истощённый разум. В момент когда Первопроходец открыл глаза, за доли секунды, он смог разглядеть в них неумолимую жажду к жизни и безграничную любовь к ней же. А потом его оттолкнула Март, ну а дальше уже было не до того чтобы разглядывать нового знакомого. С каждым днём тонкие, но прочные нити связывали их друг с другом всё ближе и крепче, и в силу того что Дань Хэн не был особо разговорчивым человеком, или же просто не умел открываться другим, за время их совместных путешествий они не успели хорошо друг друга узнать, или по крайней мере так казалось, потому что если бы кто-то посмотрел на них со стороны, то сразу бы выдал предположение что эти двое дружат друг с другом со времён появления IX, ведь они понимали друг друга без единого слова, они им просто не были нужны. Но в моменте, для Дань Хэна это было не заметно, поскольку когда кто-то постоянно находится рядом, начинаешь воспринимать его как должное, совсем не осознавая ценности которую тот несёт лишь одним своим сосуществованием близ тебя. И только когда они попали на Амфореус, когда он увидел своего друга всего в крови, без признаков жизни, лежащим под завалами камней и обломков их вагона, он понял на сколько дорога ему эта связь. Он не мог заставить себя поверить собственным глазам, но отчётливо чувствовал сильный запах крови, который бил в нос и казалось проникал вплоть до мозга, ощущал её липкую массу на кончиках своих пальцев и продолжал повторять слова отрицания в лицо мёртвому другу, надеясь что тот услышит и очнётся, а раны на самом деле не такие уж серьёзные как могло казаться. Заходясь обжигающими и душащими слезами, он вглядывался в пустые, безжизненные глаза цвета золота, выискивая в них хотя бы намёк на прежде ослепляющий огонь жизни. Тогда ужас отпечатался на его роговице, кровь друга въелась в кожу на руках и в ткань одежды, а на щеках навсегда застыли отпечатки пролившихся слёз. В тот день его ещё много раз незаметно для чужих глаз потряхивало, от воспоминаний о бездыханном теле первопроходца и о тех безжизненных глазах, залитых кровью, смотрящих не на Дань Хэна, а сквозь него, однако тот стоял рядом, улыбаясь во весь рот, и был явно занят изучением устройства этого, тогда неизведанного мира, а так же новыми знакомыми. Даже был вполне похож на живого человека, так что дрожь и беспокойство постепенно уходили на второй план, освобождая место для более светлых чувств, пока не выяснилось что тот всё-таки погиб при приземлении. Он был потрясён, но обнадёживал шанс того, что всё ещё можно исправить, так что приходилось сохранять самообладание до самого конца, дабы не навеять страх и панику на самого Келуса, ведь кто-то же должен был оставаться в трезвом уме. И это было невыносимо тяжело, хоть и было видно переживания друга, хоть и до смерти хотелось обнять на прощание, а в голове крутились бесконечные мысли о том что он может больше никогда его не увидеть, и это последний раз когда они могут друг на друга взглянуть и поговорить, хоть и хотелось сказать много важных слов на последок, которые застревали в горле, так и не увидев свет, он продолжал сохранять маску спокойствия и безразличия, а у самого в душе бушевало цунами, которое захлёстывало его удушающими волнами паники, сердце билось в бешеном ритме разгоняя кровь по жилам и всё больше и больше навевая страх. В эти моменты полные боли, ужаса и беспокойства он понимал на сколько ему важен Келус.             Так и проходил день за днём, Дань Хэн оправился от мучительных кошмаров, но только физически, в душе он проводил каждый день в агонии и самокопании. А долгожданное принятие, сколько бы он не проводил сам себе сеансы психотерапии, сколько бы он не обдумывал с логической точки зрения сложившуюся ситуацию, так и не наступало. Более тысячи лет он бродил по Амфореусу, заглядывая в каждый уголок и трещину, и сейчас стоит на отправной точке, полностью истощённый и высохший изнутри. Он смотрел вверх, видел как пролетают птицы, слышал их щебетание и чувствовал лёгкое дуновение ветерка, развивающего его длинные волосы, завязанные в хвост. С шумом вытолкнув густой воздух из лёгких, он решил что сейчас самое время немного успокоится и перевести дух, лёгкая медитация не помешает. Так что аккуратно опустившись на мягкую траву и закрыв глаза, он постарался вытолкнуть все навязчивые мысли из головы и хотя бы попытаться перестать думать, но если бы все было так просто. В мыслях звучала лишь одна фраза, которая всплывала автономно, никак не зависящее от того, хочет владелец этого или нет, словно некая мантра, и не произносить её никак не получалось. «Келус, где ты» — снова и снова, она отпечаталась где-то на подкорке сознания огромным выпуклым шрамом, ведь эту рану так и не зашили, а просто оставили заживляться самостоятельно, её даже не обрабатывали и было удивительно как она не загноилась. Раньше он ждал ответа и был полон воодушевления, но спустя тысячу лет он уже и не надеялся получить его, так что эта фраза осталась просто больной привычкой его, потихоньку разрушающегося, самосознания и совершенно не имеющей никакой ценности. Но в любом случае становилось намного легче когда вместо миллиона мыслей оставалась всего одна, тишины он уже давно не слышал, частые галлюцинации, кошмары и этот шрам не давали ему покоя, но он совсем не злился на это, а в тех немногих перерывах между страданиями, лишь с грустью немного приподнимал уголки губ, тихо радуясь, ведь это единственное что напоминало ему как выглядит Келус, как звучит его голос, таким образом он никак бы не смог забыть все то что их связывало. Страшно было даже представить что он забудет, так что даже казалось бы такие мучения, приносили своё удовлетворение.             Кстати об удовлетворении: за целую тысячу лет Дань Хэн пытался отвлечь себя многими способами, в том числе и всем нам известным — мастурбацией. А чего тут стесняться, это довольно естественная потребность организма, но однако, поскольку форма Освободителя пустоши сильно отличалась от формы Пожирателя Лун не только внешне, но и физически, он поначалу не мог привыкнуть и спокойно расслабиться. Его рост довольно ощутимо увеличился, а так же он теперь уже не выглядел таким худым, скорее более мускулистым, особенно это было заметно в области грудных мышц, да и в общем он стал крупнее. Во всех планах. Ну а когда свыкся, мастурбировать стало просто не возможно из-за постоянной мантры. Точнее, это было возможно, но каждый раз Дань Хэна захлёстывало неистовое смущение, будто он делает это на Келуса, а допустить такого он просто не мог в силу уважения к своему другу, да и не правильно это как-то, так что он просто выбросил эту затею из головы и заменил её простой, но действенной медитацией.             Так он и проводил свои медленно текущие дни, медитируя и выискивая друга, но не могло же это продолжаться вечно, хоть он и находился на планете вечных циклов, всё же не терял надежды на то что когда-нибудь это закончится. А иначе он просто сойдёт с ума.             И в один из таких похожих друг на друга дней, вновь прибывая в галюцинационном кошмаре, ему вдруг послышался тихий голос всё время повторяющий одну и ту же фразу — «Дань Хэн, я здесь». Она была едва различимой среди остальных голосов, криков, воспоминаний и видений, но он услышал. И подумал что окончательно тронулся головой, ведь до этого, сколько бы галлюцинаций у него не было, он никогда не слышал именно той, что отвечала бы его зову. Да и к тому же она была на столько тихой по сравнению с остальными, что удивительно как он вообще смог её различить среди остальных криков его болезненно ярких воспоминаний. Но она словно отвечала ему, повторялась сразу после его зова, будто Келус вправду слышал и говорил с ним. В тот момент когда Освободитель Пустошей понял это, его израненная душа, успевшая хоть и немного, но привыкнуть к постоянным истязаниям примерно с одной и той же силой, получила мощнейший удар. Зачем его подсознание делает это с ним, можно подумать, до этого ему не было из ряда вон плохо, можно подумать ему не хватило этих терзаний и он решил сам себе добавить проблем. Пульс подскочил до неземных значений, воздух начал душить и сжигать заживо лёгкие вместо того чтобы наполнять их кислородом, а в глазах заплясали разноцветные пятна размывая жестокую реальность, ещё чуть-чуть и тьма бы затмила его сознание, вновь унося в терзающее забвение, но внезапно видения прекратились и больше никто не отвечал его внутреннему зову. Зрение постепенно приходило в норму по мере того как Дань Хэн пытался отдышаться, слёзы моментально потекли из глаз, обжигая обледеневшее от ужаса лицо, на несколько секунд в голове пролетела мысль, что он вот вот задохнулся бы и умер, но к счастью всё обошлось. А к счастью ли? Дань Хэн теперь задыхался от собственных рыданий, он устал. Смертельно устал. Устал искать, ждать, думать, чувствовать, видеть и слышать. Новый день не приносил с собой ничего хорошего, только непомерное горе, сочившееся из каждой клеточки его тела. Он уже выучил все воспоминания наизусть, но от того легче не становилось, а конца и края этому не было видно. Сквозь слёзы он молил Эонов о прекращении страданий, молил себя об отключении той доли мозга которая отвечает за эмоции, молил Келуса вернуться к нему, молил другую Март вернуть украденное, молил родную Март 7 помочь, где бы она ни была, молил судьбу о пощаде, но ответом на его умаления была лишь тишина окружающего его мира, и вновь заполонившие больной мозг тяжёлые мысли, от этого становилось ещё хуже. За горестными стенаниями он совсем не слышал тихий, закулисный шёпот ветра, произносящий «Я рядом, прошу тебя, не плачь», совсем не чувствовал нежное и невесомое прикосновение к его плечу. Но даже если бы услышал, если бы почувствовал, то скорее всего окончательно бы тронулся умом, не то чтобы не поверил.             Но всем мучениям рано или поздно приходит конец, и на сегодня мучения Дань Хэна тоже подходили к своему логическому завершению, он обессиленно лежал на траве ощущая вечернюю прохладу мокрым от слёз лицом, в который раз опухшие глаза, постепенно, сами собой начинали закрываться, унося защитника в не долгое забвение, в котором ему опять не дадут покоя печальные сны. Он не раз, и даже не два представлял перед тем как уснуть, что он наконец нашёл Келуса, воображал счастливое окончание этих бесконечных страданий и то что, он больше не один, и никогда не останется один, но последние 600 с лишним лет это играет с ним злую, жестокую и циничную шутку. По ночам он каждый раз видит один и тот же сон. В нём Первопроходец с прекрасной и как всегда светлой улыбкой тянется к нему руками, а он не в силах скрыть радость и облегчение, хватается за эти родные руки в перчатках и с силой притягивает к себе, а за тем зажимает в крепких, но нежных объятиях. Этот сон на столько кажется реальным, что ему чудится будто он чувствует манящее тепло, исходящее от парня со стеллароном внутри себя, вдыхает родной запах серебристых волос и зарывается в них, чувствуя как те щекочут нос. Он обнимает так крепко, страшась того что Келус может вновь исчезнуть, что кажется даже если бы они были самыми сильными магнитами одного полюса, всё равно бы не смогли друг от друга оттолкнутся. Келус же в свою очередь непомерно счастлив видеть Дань Хэна, и ответно льнёт к нему всем телом, не желая отпускать, легонько поглаживает напряжённую до предела спину, пытаясь показать, что всё хорошо и он рядом, больше никогда и никуда не уйдёт. И Дань Хэн верит, верит ему каждый раз. Счастье накрывает Освободителя Пустошей с головой, и постепенно его тело расслабляется в этих долгожданных, тёплых объятиях, наконец обретая покой, но внезапно, тело Первопроходца постепенно перестаёт иметь какой-либо вес и начинает рассеиваться в руках. Тепло понемногу начинает исчезать и он пытается схватить, удержать, но теперь лишь лёгкий дым обволакивает его дрожащие руки, до тех пор, пока не остаётся и следа от светлых ощущений, а за тем наступает холодная, вязкая тьма, заползающая во все доступные отверстия, вновь перекрывая доступ к кислороду. Он просыпается, весь в поту, с залитыми слезами очами, дрожащий каждой клеточкой своего тела и ни черта не отдохнувший. И вот он снова будет тянуть время, не спать сутками, лишь бы только не ощущать это чувство пустоты и отчаяния, которое пробирается глубоко под кожу после каждого пробуждения и остаётся ещё на долгие часы въедаясь в атомы, и разрушая внутренние органы. А потом всё вновь повториться по кругу, и бесконечный цикл агонии не возможно было разорвать. И каждый раз когда Дань Хэн стоял на краю своих возможностей, Келус спасал его, вновь и вновь уводя подальше от опасных мест и мыслей, заставляя его бороться немного дольше чем он сам бы мог. У Архивариуса было много терпения, натренированная сила воли и непоколебимая решимость, но даже они не выдерживали, трещали по швам и осыпались маленькими обломками перед лицом этих разрывающих душу испытаний, что были уготованы ему жестокой судьбой.             С этого дня, Дань Хэн периодически слышал эти тихие, но такие родные ответы своему зову, и каждый раз они доводили его чуть ли не до предсмертного состояния. Но со временем, он начал ждать этого ответа, хватаясь за него как за соломинку, будучи погрязшим в нефтяной луже его собственного сознания. Не смотря на всю боль которой он отзывался в его израненной душе, он жаждал этого диалога, то-ли со своим трагичным концом, то-ли с невидимым Первопроходцем, больше чем момента когда наконец останется в тишине. И с каждым разом ответ звучал всё громче и громче, сначала он был едва различим среди остального гомона, но если постараться и прислушаться, его можно было расслышать, потом он мог уловить слова без особого труда, они звучали вровень с остальными, сливаясь в единую какофонию. И постепенно они становились громче чем всё остальное, но в один день он понял что голос стал не только заглушать все остальные, но и буквально оглушать его итак больную голову. Через некоторое время он уже катался по земле в судорогах, закрывая уши руками, и пытаясь сделать его хоть немного тише, хотя бы на децибел, но поскольку он звучал в его голове, это было абсолютно бесполезно. Он выкрикивал что-то в ответ, надеясь что это прекратится, но на самом же деле из него выходили несвязанные друг с другом звуки, похожие больше на рёв животного попавшего в капкан, зовущего на помощь, а позже в попытках перегрызть сухожилия и разгрызть кость собственными зубами, чтобы отделить пострадавшую конечность от остального тела, дабы не стать жертвой хищника посильнее, нежели на попытку сказать хоть одно понятное человеку предложение. И в моменте это было ужасно, хотелось поскорее вернуться к привычному гомону, который звучал как музыка по сравнению с ответом на его зов, однако когда всё затихало, когда тошнота, вызванная истошными криками раздирающими горло в кровь, проходила и возвращалась способность мыслить и собирать звуки в нормальное, осмысленное предложение, он снова начинал скучать по этому громкому заявлению о себе. Освободитель Пустошей больше не мог быть уверен в своей благоразумности и адекватной оценке происходящего, ведь его необъяснимо тянуло в этот омут. Он не знал чем было обусловлено это желание, но был уверен в одном, если в следующий раз он не услышит ответа, потеряет эту тонкую нить, связывающую их и режущую его душу на маленькие полосы — это будет конец. Конец для него и для Келуса. Он больше не увидит его даже в самых страшных кошмарах, заставляющих кровь стыть в жилах, а конечности онемевать до боли, и для него это было хуже чем если бы он остался навсегда в Доме Кандалов.