Мелодия нашего детства

      Луффи всегда был любопытным ребёнком, до смешного глупым и наивным. Верил он каждому слову, сказанному деревенскими; вслушивался в те истории, что ему рассказывали люди, желая обрадовать мальчишку. Его любили, точно искренне и в своём постоянстве — одаривали нежной заботой и теплом, которого порой не хватало. Но уж не часто они это делали: жизнь полна заботами, мелочами. И знают все о них, делают: следят за урожаем под солнечным светом, в мельницах перемалывают зёрна, после пекут мягкий хлеб для своих семей.       Часто он стоял напротив самого себя, искал развлечения и навязывался народу, подобно Луффи — их хвост. От того каждый в Фуусе знает его, принимает странную дикость ребёнка; он тоже помнит всех, хоть имена их не вспомнит, придумывает глупые прозвища.       Но уж одного человека любопытные юные глаза не узнавали: странный мужчина с тёмными волосами ходил по деревне, закупал товары на дни, недели вперёд! Лавку за лавкой он проходил, менял белли на фрукты и овощи, а Луффи ступал вслед за ним, прятался за деревьями и углами деревянных домов, порой ложился в кусты и собирал собою пыль.       — Парень, ты чего делаешь? — скосился на него сын старосты, дядюшка Вуп Слэп.       — Слежу!       Вуп Слэп немного подумал, пожал плечами и ушёл от мальчишки, искренне верящего, что он впрямь не виден. То волосы его будут торчать из куста, нога станет видна из-за дерева... Точно наивный, смешон.        Минуя тропу и людей, неспешно добравшись до леса, мужчина, держа в руках несколько свёртков и корзин, остановился, огляделся и подал грубый голос:       — Что тебе нужно?       Луффи верил в свои умения, ведь редко его находили за игрой в прятки. Он смолчал, решив, что слова обращены не ему.       — Я тебя вижу, выходи.       Не вышел, слегка посмеивался и продолжал сидеть за деревом.       Мужчина вздохнул, оставил на земле корзинки и ступил в сторону парнишки. Одним движением руки он подхватил удивленного ребёнка за синюю майку с якорем поверх, поднял на уровень своих хмурых глаз и вновь сказал:       — Отвечай, что тебе нужно.       Луффи чуть подумал, повиснув в воздухе, а после широко улыбнулся, со смехом ответил:       — Нашёл!       — Что?       — Ты меня нашёл!       Он радостно вилял ногами, руками потянулся к лицу мужчины, который с недоумением взирал на странного, но счастливого мальчика. В следующий миг он бросил его на землю, подняв немного пыли, что осела на без того грязную одежду.       — Иди домой.       — Не хочу!       Наблюдая за тем, как мужчина подбирает свои закупки, а после делает шаги вглубь леса, Луффи вдруг понял, что его оставили одного. Он почесал затылок, помял ногой землю и решил, что глупый незнакомец скучен. Рыбак у причала лучше — но сегодня он пьян, на берег не выйдет; Вуп Слэп смешнее — однако он просил не беспокоить его пару дней, как и всех взрослых, разгружающих товары, поставленные соседним островом. Кажется, то виноват фестиваль?       Ступая по тропе, ведущей обратно в деревушку, Луффи чувствовал, что не хочет оставаться один — до странного удручающе.       Вновь он развернулся к лесу, куда ушёл мужчина, и побежал вслед за ним. С интересом оглядывался по сторонам и слушал множества приятных звучаний: где-то ручей бьется о камни, ветер шелестит листвой, рядом пролетает сверчащий жук — необычайно красивый и яркий! Редко он выходит за пределы деревушки, уж там таких существ немного.       Луффи поддался желанию, ноги его последовали за жуком и остановились лишь когда ловкач осел на дерево.       — Поймал! — радостно воскликнул он, осматривая сжатого руками жёлтого насекомого с длинными усиками.       Жук пытался вырваться, лапами царапал юную кожу, но Луффи лишь с большим интересом любовался диковинкой. Минуты он проводил за этим делом, порой сменял существ — розовых и синих, красных и чёрных — один за другим, едва пальцы его сжимались слишком сильно, пускали зеленую кровь. Отходил к ручью, пытался хватить рыбу — тщетно, не поспевал он за ней.       Солнце неспешно уходило за горизонт, красные лучи пробивались сквозь листву деревьев, падая на детское лицо. Стало ясно: в своей игре он не приметил, как минули часы. Луффи с удивлением дёргал головой, делал шаги в стороны, понимая, что нет у него знания, куда ступать. Потому решение было принято до странного глупое: последний жук в его ладони трещал, взмахнул крыльями и поспешно сбегал, а Луффи двинулся за ним.       Но быстро он потерял существо, едва наступила ночь. Во мгле тьмы не видно и собственных рук, лишь сотни ярких звёзд мерцают своей красотой.       Летние ночи холодны, Луффи ухватился за свои плечи и дёрнулся от дрожи под кожей. Он бежал, не видя собственного носа, ударяясь о ветви и кусты. Спешил, старался поскорее прибыть к рыбаку, тётушке с булочками, Вуп Слэпу — любому! Но ноги нежданно споткнулись о выходящие корни, тело со стуком ударилось о землю и покатилось, видно ли, со склона. Больно, мокро и холодно — ощущая влагу на своём теле, он понял, что упал в ручей.       Луффи не видит, но чувствует нечто странное в своей руке: она болит, до слёз и паники; странно мокрая, вовсе не от воды.       Встаёт, пошатываясь вспомнил слова рыбака: «поспешишь — людей насмешишь!» Он спешил, но отнюдь ему не смешно. Старик соврал?       Шаг за шагом ступал он напрямик, не зная тропы и конца собственного пути. Луффи не сдавался, верил — есть ли смысл останавливаться, если то не поможет ему? Никогда он не любил сидеть на месте, всегда стремился к движению — но нынче стоять страшно. Никогда он не боялся темноты, так отчего вдруг она стала походить на страшного монстра?       Лишь лучи солнечного света сумели прогнать чудовище, сотканное из страха. Ребенок взглянул на небо, тусклое и до странного мутное — оно ведь было другим? Он поднял уцелевшую ладонь к лицу, опустил её на глаза, резко осознал, что ему больно. Отдернутая рука вдруг предстала его глазам: мальчишка наконец сумел увидеть кровь, смешанную с грязью.       На другую руку смотреть страшно — разум твердит: с ней что-то не так.       Ноги переставали держать уставшее тело, грозились прогнуться. Потому Луффи осел на землю, спиною коснувшись старого дуба. Спустя часы плутания, одежда столь же мокрая — холодно. Он хотел лишь немного передохнуть, после идти дальше, ведь в свету точно будет проще! Но бессилие взяло вверх, заставило лицо уткнуться в колени и растерять всю волю к движению.       Веки тяжестью накрыли глаза, сознание тотчас покинуло несчастное тело.

* * *

      Уж куда больше лживых взрослых Драгон искренне любит детей: они веселы и смешны, глупы и игривы, подобны воплощению безграничной невинности. Должны юнцы бегать средь себе подобных, смеяться в кругу семьи и познавать нежность самой жизни. Вовсе не место им средь боли и страдании — крови.       Держа в руке чёрный зонт, мужчина смотрел на ребёнка пред глазами, омываемого ударами дождя. Лицо его скрыто в разбитых коленях, грязных и покрытых множеством ссадин. Одна рука обхватила ноги, а вторая грузом упала к земле, подобно брошенному куску плоти.       Стуком ботинок о мокрую землю, Драгон подступил поближе, присел и увидел то, что видеть явно не желал: пальцы до невозможного красные — обморожение, а локоть изгибается в иную, неверную сторону. Кожа уж покрыта синяками, умыта в собственной крови.       Ребёнку явно больно, Драгону тоже. Потому, желая обратить их чувства в нечто иное, он протянул руки к мальчику и осторожно, не желая касаться ран, поднял его к своей груди. Он не проснулся, не двинулся: дождь иль человек — нет способа разбудить уставшего юнца.       Спешно вернувшись в старую хижину, данную ему на время отпуска, вдруг пришло осознание, что некуда ему уложить мальчишку — годами никто тут не жил, дом был брошен хозяином. Лишь немного мебели осталось: глупые картины, покрытые паутиной, пару шкафов, стульев и один стол, стоявший напротив дивана — грязного, но уцелевшего.       Сам Драгон думал, что даже этого здесь не будет, ведь за годы бандиты должны были всё вынести. Спасло ли то, что его отец — Монки Д. Гарп, которого здешние боятся, долгое время запугивал преступников? Не ясно, но вероятно.       Уложив ребёнка на диван, мужчина подхватил брошенное на стуле пальто и накинул его на маленькое тело, подобно одеялу, которого нынче не достаёт.       Никогда он никого не лечил, не умел. Лишь оружие в руках, винтовка иль кулаки знают толк в деле; бинты ли, лекарства — ничего у него нет. Ждать внеземной удачи, помощи со стороны и ставить на здоровье ребенка? А оно подведёт, точно проиграет: будет лихорадка. Странно лишь, что она не началась ещё в лесу.       Хорошее у мальчишки тело, крепкое. Солдат бы за него сапоги отдал.       Приметив, что нынче хуже стать не должна, Драгон решил спуститься с горы, купить бинты и отыскать лекаря. На мгновение мелькнула мысль отнести ребёнка в деревню, отдать жителям на попечение, отыскать его родителей. Но быстро уж она забылась, едва дождь за забитым деревянными досками окном стал избивать землю сильнее прежнего.       — Врач и сам слёг. Дурак с утра урожай собирал, так его солнечный удар хватил, — хмурился Вуп Слэп. — А тебе зачем?       — В лесу глупца раненого нашёл, надо спасать, пока не помер, — ответил ему Драгон.       — Думаешь, умрёт?       — Это вряд-ли.       — Тогда травами его откачай, суп скорми.       Это уж он точно, непременно сделает. Однако саморучно сломанные кости он вправлять не желал, слишком рискованно.       — Кстати, у вас из детей кто пропал?       — Никто. Было уже такое, так кричали с утра пораньше: «где мой мальчик?!». Нынче тихо, значит, все по домам сидят. Малышей то мало, на пальцах сосчитать можно.       — А кого я тогда нашёл? У него, знаешь... волосы чёрные.       — Как и у многих на деревне, — Вуп Слэп со вздохом поправил очки. — Ты иди, а я поспрашиваю. Вдруг и потеряли, да не заметили.       Драгон с благодарностью кивнул, развернулся и покинул дом старосты, ступил в единственную медицинскую лавку, где дочь лекаря продала ему бинты.       По возвращению в хижине глазам его предстал парнишка, что нынче проснулся и сел на диване, обмотав вокруг своего тела чужое пальто. Он дрожал, тяжело дышал, даже не заметил, что дверь распахнулась и в дом вошёл человек. Не приметил, как он подступил, положил закупку на стол и протянул крупную ладонь. Лишь когда она легла на его волосы, Луффи поднял глаза и осознал, что он не один.       Знакомый, но столь же незнакомый мужчина гладил ноющую от боли голову, нежно водил пальцами и спрашивал:       — Ты откуда такой взялся, парень?       Мальчишка открыл рот и ответил тихо, но уверенно:       — Искал тебя. Пить хочу...       — Меня? — удивлённо переспросил Драгон, отходя к столу и наливая в кружку немного тёплой воды.       — Тебя, — Луффи закашлял, делая глубокие глотки, — тебя...       Не понимал мужчина, для чего. Они ведь не знакомы и вовсе! Первый раз он видит этого ребенка в старых сандалиях да шортах, с круглым лицом и большими глазами, в майке с отрисованным поверх якорем. Голубым, глупым якорем, странно отдающим пульсацией в его разуме.       Казалось, видел Драгон уже его, точно приметил, когда один мальчишка с деревни пытался его преследовать и отступил лишь когда он зашёл в лес. Вдруг пришло удручающее осознание: парень ни к чёрту не ушёл, последовал за ним, сошёл с тропы и потерялся, бродил по лесу часами, пока не упал без сознания, где позже его нашёл сам мужчина, когда осматривал близлежащие к хижине земли.       Со вздохом он спросил:       — Тебя как хоть звать-то?       — Луффи!       — Ну слушай, Луффи. Не ходи за людьми, в леса уж тем более! Тебе разве мать не говорила?       — Не. А это кто?       Драгон с удивлением уставился на избитое, недоумевающее лицо ребёнка, после положил ладонь ему на лоб — горячий, явно жар.       — Ты головой сильно ударился?       — Вроде... Покатился вниз, всё болит... — Луффи попытался приподнять сломанную руку, но едва не пустил слезу, передумал.       — А память как, нормально? Всё помнишь?       — Ага. Вуп Слэп, тетушка, старик, всех помню! — хриплый голос зазвучал весёлыми тонами, но вмиг обратился недоумением. — Так что такое «мать»?       Не знал мужчина, какой дать ответ. Если ребёнок искренне не знает столь простого слова, значит это, что в глаза он свою мать не видел. А человеку, не ощутившему на себе любовь родителей, рассказать о столь прекрасных чувствах сродни невозможности.       — Мать, Луффи, это семья.       Ребёнок ничего не ответил, с молчанием смотрел в лицо мужчины. Минуло мгновение, и лицо его озарилось небывалым счастьем, а после — звонким смехом, смешанным с кашлем. Драгон не понимал, отчего такая перемена, но мешать не стал, терпеливо ждал чужих слов.       — Семья, точно! — Луффи потянулся к мужчине, схватил его за рукав. — Старый рыбак сказал, что «семья» — это весело, так что я решил найти свою! Но когда я спросил про неё в деревне, говорили про каких-то «родителей»... Где найти эту «мать», ты знаешь, дядь?       — Прости, малыш, — Драгон тяжело вздохнул, — не знаю. Не думаю, что ты её найдешь.       — Почему? Как она выглядит? Как мясо?       — Нет, Луффи. Мать — это женщина.              Драгон видел нескрываемое замешательство в чуть согнутой голове и хмурость в глазах. Парнишка искренне не понимал, не мог представить свою семью, однако пытался, вновь и вновь.       — Ты отца своего тоже не знаешь, да?       Луффи на миг опешил, задумался, а после с сомнением ответил:       — Знаю, наверное... Странный дядька как-то заявил, что он мой «отец». Но у него рожа страшная, не знаю...       — Отец, Луффи, это тоже семья, — Драгон почесал затылок, — но тот человек скорее похитить тебя хотел.       — Он не «семья»?       — Нет.       Видно было, что Луффи растерял всё счастье, расстроенный лёг на диван, головою уложился на чужие колени и целой рукой поправил на себе пальто. Быть может, уснёт? Драгон не уверен, но стань оно так, будить не станет. Он слушал тяжёлое дыхание, ощущал исходящий из тела жар, и удивлялся — этот ребёнок не обращал внимание на собственное состояние, увлечённый разговором о семье, которой у него нет.       Странное это дело, думает Драгон. Одинокий мальчишка жаждет то, что не может вообразить — но почему-то уверенный, что хочет нечто подобное.       Осторожно сдвинув чужую голову с коленей на диван, Драгон встал и ступил за деревянным ведром с водой. Мокрой тряпкой он смыл всю кровь и грязь с юного тела, в меру упитанного. Один за другим бинты уходили по делу, ложились так, как научила его война и армия. Быть может, лечить он не умеет, однако закрывать ранения, зашивать плоть и накладывать повязки — навык, заложенный во всех морских пехотинцах, даже передовых, как Драгон.

* * *

      Больше не холодно, нет — до одури жарко. Каждый вздох давался с большим трудом. Луффи смотрел, как мужчина сновал по хижине, носил странные предметы на стол: дощечки и веревки, пустое ведро и даже теплую настойку с металлическим запахом.       — Это полынь. Выпей.       Луффи с удовольствием схватился за чашу, подумал, что это нечто вкусное. За несколько глотков проглотил, так сразу скривился и вытащил язык, заявил:       — Горько! Пиво и то вкуснее...       — А ты откуда знаешь, пробовал?       — Ага, старик с бара дал. Чай лучше...       — Прости, но чай нынче не поможет. Как закончим, налью его.       Драгон присел на диван и протянул мальчишке чистую тряпку.       — Будем вправлять руку. Врать не буду: тебе будет очень больно. Ты главное не пугайся, скоро начнёшь видеть... странности, может даже уснёшь. Засунь в рот.       — Хорошо!       Едва минули минуты, как полынь начала действовать: Луффи стал покачиваться, широко раскрытыми глазами смотрел на Драгона, словно он — диковинка. Сознание его помутнилось быстро, видно, усталость и юное тело тому помощь.       Со всей осторожностью Драгон стал осматривать сломанную руку, наконец стёр с неё всю грязь под мутный взгляд ребёнка, что, казалось, следил за каждым его жестом; хоть он, вероятно, видит лишь туманность. Кость вернуть на место до одури сложно — ошибки постоянны. Едва покажется, что она на месте, так выяснится, что нет — придется вновь и вновь причинять боль, рвать кожу и надеется, что не начнется внутреннее кровотечение.       Драгон ощупывает, давит плоть — понимает, куда стоит сдвинуть кость и начинает. Едва минуло мгновение, как раздался протяжный крик сквозь закусанную тряпку. Полынь не способна избавить от боли, служит лишь помутнением разума. Слушать тяжело, но иного дано — не сделай он этого сейчас, станет поздно.       Хруст звучал один за другим, долго и неспешно. С ним и стоны, громкий плач и неразборчивые слова, явно просьбы — Драгон ни раз слышал столь страшный звук, когда коллеги со службы получали травмы, когда тенрьюбито и рабы с Долины Богов умирали один за другим.       Он вновь давит на плоть, чувствует выступающие кости и понимает: неправильно. Нужно вновь двигать. Хмурясь, Драгон хватается предплечье и локоть, ладонями перестраивает раненое тело.       Час ли, быть может, два? Он вновь прощупывает, синюю кожу, причиняет боль и старается не видеть чужих слёз. Нынче не чувствует он нестыковок, значит, это конец. Хватается за бинты, накладывает и дощечки, обвязывает их веревкой вокруг руки, лишив её любого движения.       Усталость велика, хочется отдохнуть. Но он вновь берется за тряпку, вытирает слёзы и сопли с детского лица. В себя Луффи не придёт ещё долго: то болевой шок иль действие полыни — вместе взятое?       Быть может, утром станет лучше. Драгон садится на диван, осторожно укладывает голову ребёнка на свои колени и укрывает его шерстяным пальто. Убедившись, пустое ведро под рукой, он позволяет себе уснуть.