Ты же хотела увидеться с богом?

…Я не видела перед собой никого иного, кроме как ангела. Падшего на грязную и грешную почву, что когда-то была её домом — райскими, благоухающими садами, где она, притаившись, следила. Следила за первыми грешными душами, что оскверняли даже просто своим присутствием невинный, чистый, словно она сама, сад.

Губы, что были алее крови. Были слаще мёда.

Словно два лепестка красной розы, а может, пышного пиона — губы поджались. Одно её движение заставило поджаться душе, сердцу, которое она могла забрать у меня одним этим движением. Нет… будет вернее сказать — моя душа всегда принадлежала ей. Этим тонким пальцам, что были хрупки настолько, словно это прекрасная хрустальная ваза, которую одним движением можно разбить.

Хрусталь.

Мне были даны глаза лишь для того, чтобы я могла смотреть только на этот хрусталь — чистый, нетронутый и такой лживый.

Господи,думаю,я слишком преуменьшаю.

Сапфир. Нет… может, алмаз?

Я не найду ни одной драгоценности в мире, что могла бы мерцать так же ярко, так же ослепительно, как эти очи. Эти глаза были ничем иным, как порождением Солнца и Луны. Каждый раз, когда я моргаю, глядя на эти глаза, во мне вспыхивает огонь бесконечного желания изрезать себя за то, что я могу пропустить хоть одно мгновение, без возможности смотреть на неё, когда есть такой шанс.

Божье благословение. Божья благодать.

Это ведь ты?

Ты восстановила моё сердце по кусочкам и склеила своими слезами. Нет у меня крови — только твои слёзы. Только твой взгляд заставляет меня жить. Вспоминая лишь его, я могу ступать по грязной почве, без желания покончить с мученичеством, подняться и увидеть... Кого я увижу?

...

Мой бог.

Мой бог, ведь это ты.

Сибилла.

***

Проморгавшись и осознав, какой бред она снова понаписала, Мишель судорожно скомкала лист и откинула его куда подальше. Она откинулась на спинку стула и устало потёрла переносицу. Как же она докатилась до такого, что теперь богом для неё стал человек, который ушёл от неё годы назад? Три года прошло? Четыре? «Пять…» — поняв, что это действительно много, а прошлое отпустить она так и не смогла, Мишель измученно простонала. Сколько это ещё будет длиться? Этот человек сам сказал, чтобы она не ждала и не вспоминала. Вспоминая те годы, усталая гримаса на лице писательницы становилась всё горче. Какая же она дура. Она ведь ещё и письма писала — чуть ли не каждый день! Сказано же было, что её хотят, чтобы отпустили. Вспоминая это, Мишель хотела провалиться под землю. Стыд и позор! Снова выпрямившись на стуле, до неё дошла страшная мысль. — А если бы это произошло сейчас... я бы тоже не смогла вот так просто отпустить её? — невольно вслух произнесла она, задавая вопрос самой себе. Ответом стал злой удар кулаком по столу. Бедняжка хотела выместить гнев на поверхности, но хуже стало самой — чем столу. — Ц-ц... — прошипела она, закусив губу. На бледной коже появилось покраснение — видимо, останется синяк. Сегодня всё идёт не так. Она посмотрела в угол, куда откинула лист с позорным содержанием. Подобрав его, писательница перечитала несколько раз. «Когда я начала настолько плохо писать?» — сегодня её внутренние вопросы не заканчивались. Отложив лист на стол, она взяла ручку и зачеркнула лишь одно слово. Слово,имя... То,что хотелось бы зачеркнуть не только на листе,но и из восмпомний. Жизни.

Сибилла

— Серьёзно, это же богохульство, — произнесла Мишель, глядя на зачёркнутое имя, будто перед ней стояла не надпись, а Она. Писательнице было не впервой называть её Божеством и боготворить в своих уродливых текстах. Навязчивая мысль о её обожествоение давно поселилась в голове. Интересно, какова была бы её реакция, узнай она о всех тех безобразных мыслях своей бывшей подруги? Мишель была уверена — она посчитала бы её сумасшедшей. Она росла в любви и роскоши, без единой нужды. В заботе, внимании, без хлопот! Так как же так получилось, что Она заинтересовалась в до ужаса странной, социально отстранённой девице, которая рыдала на её выступлениях, словно этот голос был настолько ужасен, что невозможно сдержать слёз? А ведь было всё с точностью наоборот. Воспоминания, которые Мишель так хотела забыть, нахлынули, как волна грязной воды. Вот она — сидит, сжимая в руках потрёпанную тетрадку, и беззвучно, почти неосознанно льёт слёзы, не отрывая взгляда от неё. Выглядела она, мягко сказать, жалко. В ушах и голове всё ещё звучало то пение — её божье благословение. Каждый раз, когда Мишель слушала его или просто вспоминала мелодию, что звучала из тех уст, сердце наполнялось теплом. Она записывала каждую строчку её песен, боясь забыть. Каждое утро, просыпаясь, Мишель вспоминала, как звучит её голос, боясь потерять хотя бы отголосок. Перед глазами — всё тот же образ: словно фарфоровая кукла в музыкальной шкатулке, Она кружилась в нежном платье. Каждое движение было волшебным; каждый театральный взмах рукой, заставлявший белоснежный рукав взлетать, напоминал взмах ангельских крыльев. В тот момент, когда её взгляд упал на неё — на эту жалкую девицу, похожую на брошенного на улицу зверёнка, — Мишель ещё не понимала, что теперь захочет сделать вдох хотя бы ещё раз, дышать хоть чуть дольше, лишь бы смотреть на неё. Даже если через тонкую, удерживающую вуаль между их жизнями, из-за которой они не могли быть ни близки, ни связать судьбы. Но Мишель всё же нашла одну брешь — и взялась за её руку.

И вправду, ни один человек не устоит перед запретным плодом.

Как бы Мишель ни хотела, она не смогла отпустить её руку по своей воле. Теперь, глядя на свою ладонь, писательница тяжело вздохнула, вспоминая те прикосновения рук, которые она ни разу не видела полностью,из за всегда скрывающих их шелковых перчаток. Впрочем, так даже лучше. Для неё это прикосновение было таким интимным, что на бледных щеках выступал пунцовый румянец, который бы даже слепой заметил. А если бы Сибилла держала её без перчаток, своими оголёнными руками — Мишель, пожалуй, была бы на грани потери сознания…

***

Дура. В сознание после шквала мыслей и воспоминаний, охвативших её разум, Мишель привёл настойчивый стук в дверь. «Надо себя контролировать, ну же...» — напомнила себе она, накидывая верхнее одеяние. Открыв дверь, она увидела хмурое, но не утратившее красоты лицо женщины-соседки. Рыжие волосы извивались волнами,пышные формы было трудно не заметить,а лицо было как всегда ярко накрашено,хотя и одета была та просто. Просто— но со вкусом. Неповторимая мадам Альба. — Здравств... — Я-то думала, ты уже померла от истощения! Тьфу! — возмущённо воскликнула та. На самом деле, женщина была не такая плохая,как её слова... Просто вспыльчивая. Несмотря на свою утонченную внешность даже если та уже человек средних лет,своего громоздкого мужа всегда держала на коротком поводке, да и не только его. Иногда Мишель сравнивала её с заботливой, но строгой матерью. Если бы не она, писательница, возможно, уже выглядела бы как тощий,бледный, ходячий труп. А так — соседка хоть угощала всех и в том числе Мишель,вкусной выпечкой да следила, чтобы в полночь в её окне не светил свет,и писательница не засиживаясь как всегда,а вовремя спала. — Простите, — виновато улыбнулась Мишель, если даже понимала,что ругала та её не серьезно. — Помнится, ты рассказывала, что восхищалась оперными выступлениями, да и пением вообще, — начала та. — Так вот, рассказали мне, что будет этот... мара...мара — Марафон? — подсказала Мишель женщине,которая запнулась в своей уверенной речи,вспоминая слово. — Во! Точно! Мол, придут разные-разные певцы оперные, певички, да с «голосом-то каким сладким»! Последние слова соседка произнесла, изображая подругу, что ей это рассказала. Мишель стало тепло на душе. Она и вправду хотела бы иметь такую маму,как она. — В общем, ты всё меньше и меньше на улице появляешься, вот и решила рассказать. Обязательно сходи. А то, думаю, забыла уже, как солнышко то светит. — Хорошо, раз уж настаиваете, я пойду, — Сначало, Мишель еле сдерживалась что бы не протянуть «Ну, ма-ам»,но вовремя закусила язык. На прощание соседка дала адрес со временем,когда приходить, и легонько щёлкнула её по лбу за то, что та снова не спала ночью. — До встречи, прекрасная мадам Альба! — не забывая сделать комплимент ей, сказала писательница и закрыла дверь. Настроение определённо поднялось. День показался не таким уж и скверным. «Может, и вправду это поможет отвлечься...» — хотела внушить себе Мишель, но в глубинах души знала: ни один голос на тех выступлениях не заменит ей её голос. Сибиллы. Мишель уже пробовала найти другую музу. Она посетила большое и разное количество концертов,однако ни удовлетворилась ни одним из них. Всё было не то. Она признавала их умелость поднимать высокие,да и в общем то разные ноты,да так,что нанароком думаешь— магия. Она признавала их исключительно превосходных голос. Признавала их как хороших пецвов,но не больше. Сибилла была для неё не просто певичкой. Её голос был для неё не просто звучание. «Для меня ты моё единственное спасение. Единственный и неповторимый...»— даже в мыслях она не хотела этого допускать,и потому прежде чем закончила свой монолог, та сама себя стукнула так же,как только что это сделала заботливая соседка. Дура.