Откуда берутся монстры

Воздух в приёмном отделении травматологического центра был вязким, наполненным ароматами медикаментов, бинтов и крови, которая тяжёлым металлическим послевкусием оседала на языке и горле, Эдвард уже привык к этому, как и привык к месту, где уже шестой год проходит часть его жизни. Травматологический центр работал как часы, неотложные случаи поступали один за другим, но его врачи, медсёстры, санитарки, рассекающими воздух пулями, носились из операционной в операционную, перевозили пострадавших после крупной аварии на мосту, распределяя кто срочный, а кому ещё можно выиграть пару часов. Авария задействовала в работу всю больницу, вытащив с выходных даже тех врачей, кто вчера отмотал ночное дежурство или пару тройку плановых операций.    Мужчина тяжело выдохнул, разминая шею, выходя из операционной неотложной помощи. Вокруг было почти что тихо, чиркали ручки, звонили телефоны на медицинских постах, скрипели колёса старых каталок, вытащенных из подсобок, да в голове продолжал монотонно пищать фантомный кардиомонитор.   Последний тяжёлый случай остался позади, Миньярд стащил с себя заляпанные кровью хирургический халат, выбрасывая его в мусорное ведро и надавливая ногой на рычаг подачи воды.    Сегодня ему на стол положили девчонку, совсем молодую, лет 20-23, в красивом вечернем платье, но ржавая арматура, воткнувшийся ей в живот при падении с моста, с каждой минутой всё больше старалась отдать молодуху костлявым лапам смерти. Кровищи было много, штопать брюшину пришлось почти вслепую,  на ощупь, опираясь на мышечную память своих же рук, не раз проводивших подобные операции в самых разных ситуациях. Всё-таки надо было взять с собой побольше ассистентов, а не вывозить всё на трёх старших медсёстрах.    Тело ломило, затекло от непрерывной многочасовой работы в одном положении, пациенты шли подряд, Эдвард буквально носился между операционными, скользя на собственной крови на кроксах, едва успевая задумываться о том, чтобы взять кого-то себе в помощь. Хотелось куда-нибудь прилечь, да хоть на пол в углу, прикрыть глаза на пару минут, но подобное было непозволительной роскошью для Миньярда, вокруг ещё оставалась работа, надо было удостоверится, что каждая операция в его отделении проходит если не успешно, то хотя бы врачи пытаются сделать всё возможное для спасения, а не наоборот, навредить пациентам.  В своей постоянной команде, пусть и небольшой, но довольно находчивой, а главное — быстрой, Эдвард особо не сомневался, все четверо заняли себе две операционные, набрали уже проверенных медсестёр травматологического отделения и впервые самостоятельно, без наблюдения глав.врача, проводили операции.    —Элизабет и Маркус забрали последнего, больше пострадавших нет, —Миранда, новенькая медсестра, перешедшая в травматологию с ортопедии, поставила перед Эдвардом стакан сладкого чая и ярко-красное яблоко, каких в ящике за её спиной было ещё много, —Можете расслабиться, доктор Миньярд.   —Слишком рано, —Эдвард поднял стакан, оставляя яблоко не тронутым на столе, но пройдя пару метров и удостоверившись, что Миранда не видит его, выбросил в мусорное ведро полный бумажный стакан. Прошлые привычки оставались с ним по сей день, и как бы приятны не были медсёстры, подкармливающие или подпаиваюшие хирургов на сменах, Эдвард не может на 100% им доверять. Мозг настроен не есть и не пить ничего из чужих рук, поэтому остаётся только один вариант — выбросить, дальше притворяясь, что за внешней останённостью скрывается дружелюбная натура.    Может с операциями на сегодня и покончено, но у Эдварда точно остался один пациент, которому как раз нужна ежедневная проверка состояния здоровья и духа. Полная мобилизация больницы ещё не означает, что он забудет про своего главного пациента в педиатрии.    —Аарон, как ты себя чувствуешь? —Эдвард, пройдя до нужного отделения, отварил дверь в больничную палату сына. Белые тканевые жалюзи закрывали мальчика от начавшейся в отделении беготни и яркого света, довольно сильно мешающего его тревожному сну. Эдвард позволил медсёстрам такое сделать только потому, что Аарон был до безумия спокойным ребёнком: без каких-либо проблем пил все лекарства, не устраивал истерик, когда видел иголку в катетере, с помощью которого мед.сестра должна была поставить ему капельницу, нет, этот мальчик, наоборот, с интересом за всем наблюдал, пока ещё не решаясь открыто обо всём спрашивать, но над этим они с Бетси ещё собираются поработать.    В палате оказалось пусто.    Кровать расправлена, и простынь помята, но самого подростка нигде нет, только пара тройка вещей, которые Эдвард попросил жену привезти уже из их дома, не желая как-либо в своей жизни продолжать быть связанным с Тильдой.  В груди поднялась лёгкая паника, Миньярд отнюдь не любил это чувство, любая тревога и клокочущие в ушах сердце всегда затуманивает разум и трезвость суждений, мелкие детали общей картины, лежащие прямо под носом, ускользают и приходится тратить ещё больше времени на решение, которое обычно приходит на ум самым первым.    И вот сейчас, оглядывая палату на предмет чего-либо за что можно было зацепиться, Эдвард слышит едва различимый всхлип. Тихий, совсем-совсем сдавленный, будто в больницу пролез грызун. Мужчина не сразу понял откуда идёт пищание, но когда жалобный всхлип снова повторился, Эдвард аккуратно отворил дверцу шкафа, находя в нём сжавшегося мальчика, прячущего лицо в коленках.    —Аарон, —блондин присел на корточки перед сыном, тот сразу среагировал, замечая луч света, проскользнувшего в его укрытие. Рефлекторно закрыв лицо руками, Аарон вжался спиной в угол шкафа, будто бы желая стать визуально меньше, спрятаться от рук, причиняющих боль, —Ты зачем сюда залез? На полу холодно сидеть.   —Она…она больше не кричит? —испуганно лепетал мальчик, постепенно начиная осознавать, что перед ним не мать, его не потащат за шкирку из шкафа, не встряхнут, как котёнка, называя обузой и ошибкой. Не потащат же?… Эдвард сидел на корточках рядом, но руки к Аарону не тянул, он находился ровно за линией, где начинался шкаф и где начиналась безопасная территория Аарона, то, место, где он укрылся, испугавшись чего-то или может кого-то.   —Она? О чём ты?   —Там кто-то кричал…Очень громко, они ругались и…и я был один, я… —хоть Аарону и было 13, но он не понимал почему в столь взрослом, по его мнению, возрасте инстинктивно полез в шкаф, закрывая уши руками и прячась от пугающе громких звуков, исходящих слишком близко, буквально за его дверью… Мальчик не хотел вновь получить по лицу от матери за то, что попытался защитить её от очередного любовника, не хотел быть оттасканным за волосы этим самым любовником, поэтому спрятаться было лучшим решением.   —Кричал…—Эдвард обернулся на тихий и спокойный коридор, просканировал его взглядом пару секунд, пытаясь рассмотреть или расслышать то, что напугало Аарона, но всё было спокойно. Мужчина снова повернулся к сыну, —Всё хорошо, ты можешь выходить, криков больше нет.   Два больших светлых карих глаза недоверчиво таращились на Эдварда, в этот самый момент, когда мужчина протягивал руку, Аарон выглядел как запуганный котёнок, которого загнали в угол и он в клокочущем страхе ожидал своей участи.    —Всё хорошо, никто не кричит, —стараясь придать голосу наиболее располагающий тон, Эдвард большим пальцем погладил тыльную сторону руки Аарона и помог ему выбраться из шкафа, чтобы вернутся в кровать. Взгляд мальчика бегал по палате, будто в любой момент откуда-то может вырваться очередной любовник матери, намереваясь вцепиться в волосы и оттаскать его, разбивая голову об стенку, то ли намерено, то ли случайно, в приступе затмевающей рассудок злобы…А за что на него вообще злились всегда?   —Посидишь тут пару минут? Я сейчас вернусь, —Эдвард за пару широких шагов добрался до выхода из палаты и не успел даже подойти к посту медсестёр, находящемуся прямо напротив палаты сына, как карий глаз зацепился за осколки стекла на полу. Светлые брови чуть свелись к переносице, и Эдвард подошёл к медсестре, убирающей осколки от…разбитого окна? Как кто-то вообще смог разбить окно в палате, выходящее на коридор? Что вообще надо было кинуть, чтобы так повредить его…?    —Доктор Миньярд! Ох! Вы зачем так подкрадываетесь! —схватилась за сердце темнокожая медсестра лет так тридцати на вид с очень короткими волосами. В её руках был совок с частью уже собранных осколков.    —Я хотел уточнить, что тут произошло? Аарон говорил, что слышал крики из соседней палаты, да и стекло…   —А, это новая пациентка, поступила к нам после той аварии на мосту. Как мы с девочками поняли, у неё сестра…не выжила, —медсестра с неразборчивым именем на бейджики опустила глаза, чуть кривя лицо от сочувствия к пациентке, а потом, наконец, продолжила, —Бедная искала её, требовала привести её к сестре, а мы пытались её угомонить и осмотреть, но психика не выдержала. Психоз. Она напала на врача, пытающегося её осмотреть, хотела кинуть в него нашей тележкой с лекарствами, но благо разбили только стекло…   —Как вы вообще умудрились допустить такое в отделении педиатрии? У вас же тут преимущественно дети, —раздражённо шикнул Миньярд, представляя какой бы скандал поднялся в больнице, если бы один из врачей стал жертвой пациентки в состоянии острого психоза. Кто карты вообще проверяет? Почему не увидели нарушения в психике? Буркнув себе под нос о том, что никто в этом отделении не может нормально следить за пациентами, Эдвард вернулся в палату к сыну, занявшего себя какой-то игрой, где вместо игрушек Аарон использовал собственные пальцы.  Сердце Эдварда сжалось, суд со дня на день, а он всё больше и больше желает расправиться с Тильдой самым болезненным способом и похуй ему на обещание следовать законам, похуй на запретительный ордер, который выписали Тильде спустя день от того, как Миньярд забрал сына, Эдвард просто не мог смотреть на последствия, к которым привела жизнь его ребёнка с этой чокнутой, не мог смириться с тем, что от него буквально скрыли собственного сына, мучая, как какую-то дворнягу, вместо того, чтобы отдать, если не ему, то хотя бы в детский дом! Всё лучше жизни под статусом «ошибки».   Эдвард никогда не хотел детей, он ни с кем не был больше одной ночи — расслабиться и сбросить стресс, не более, а хоть какие-то около настоящие отношения у него были лишь раз в жизни, и то, все в отряде знают, что закончились они заявлением в полицию о пропаже человека, и двумя телами в багажнике, расчленёнными и скормленными собакам.    Тильда была ошибкой, которой он сразу дал деньги, чтобы она избавилась от того, за что он не имел желания нести ответственность, что позже станет проблемой и слишком явным следом, который Сумрак не имел права оставлять ради безопасности организации. Он сразу чётко дал понять, что ребёнок ему не нужен, а то что Тильда решила оставить плод…Это эгоизм чистой воды.     Но вот он тут, бывший Сумрак, когда-то член выжженной семьи Веснински, которой оставался предан, следуя за её единственным оставшимся в живых наследником, теперь же обычный мужчина, врач, уважаемый человек среди персонала и соседей, с обручальным кольцом на пальце, и с сердцем, которое истекает кровью, когда взгляд цепляется за мальчика, как две капли воды похожего на своего брата и самого Эдварда… Он же и сам был таким.  Может и жил получше, но и то, благодаря Натану.    —Хочешь посмотреть, где я работаю? —Эдвард присел на край больничной кровати сына, пейджер в кармане молчал как утопленик, и это не могло не значить ничего, кроме хвалебного «Пострадавших больше нет».  Эдвард остро чувствовал необходимость самостоятельно сблизиться с ребёнком, своим ребёнком, тем, в ком течёт его кровь, а маленькое сердечко загнано бьётся, всё ещё возвращаясь в тот кошмар прошлого из которого попозже его абсолютно точно сможет вытащить Бетси. Но Миньярду ужасно хочется показать жене всё то, чему он научился наблюдая за ней целых шесть лет брака и совместного воспитания подвергшегося насилию ребёнка.    —Ты же доктор? —уточнил Аарон, будто бы одной хирургички, накинутого сверху халата и бейджика «Миньярд. Э» было недостаточно. Подросток колупал ногти и заусенцы, заламывая ноги, Эдвард не представлял насколько тяжело мальчику в школе, как он, находясь в таком подвешенном состоянии, коммуницировал с другими детьми и не становился жертвой буллинга. Хотя последнее ещё и проверить надо.   —Заведующий травматологическим центром. Ну так что, идём? —Эндрю особо не тянуло в медицину, мальчик имел 100 и 1 хобби, но любая энциклопедия, кроме той единственной, с разделом о динозаврах, закрывалась спустя 2 минуты с протяжным зевком. Аарон же наоборот, в нём Миньярд видел неподдельный интерес ко всему, что делали медсёстры, просто пока он не решался спрашивать, то ли боялся отказа, недовольств и неизвестности, в которой скрывались самые банальные, но не понятные Аарону, как мальчику, почти полностью лишённому социализации, вещи. То ли это Тильда вдолбила что-то в подростковую голову, да настолько сильно, что ему легче было промолчать, чем подать голос.   —А можно?    —Конечно.   Эдвард видел с каким трудом далось это решение мальчику, привыкшему следовать чужой воли. Мужчина не сдержался, потрепав Аарона по волосам и уголки губ сами потянулись к вверху, пока он смотрел на это удивлённое лицо. Аарон молодец, большой молодец, что делает маленькие шажки в густую неизвестность, перебарывая собственный холодный трепет тревоги. Подросток не привык, что его кто-то гладит, по волосам ему водили только тётя Мария и Ники, но встречи с ними были столь редкими, что Аарону никогда не хватало этой ласки, в детстве он ещё старался тянутся к ним, прося побыть подольше, но с каждым разом мать кричала всё сильней, а блондину всё меньше хотелось существовать в этом доме, мире...  Что-то внутри побудило подростка толкнуться к широкой ладони, аккуратно поглаживающей волосы, в этом действии было что-то правильное и родное, копящееся в груди недоверие к человеку, которого в пьяном бреду мать звала всеми возможными оскорблениями, потихоньку отступало. Возможно, его отец далеко не тот человек, которого так ненавидела мама, возможно он добрый и понимающий, способный защитить, вместо удара, а ещё с интересной работой и весёлыми медсёстами, подмигивающими ему на прощание, хоть и знают, что вернутся уже через час.   Эдвард поставил перед сыном зелёные тапочки в виде лап трицераптора, которые, определённо точно, выбирал Эндрю, и протянул сыну руку, предлагая сопроводить до травматологического центра.    Пальцы у Аарона были холодными, такими худыми, что мальчик даже отдалённо не напоминал кого-то своего возраста: щуплый, весь какой-то забитый и угловатый, с криво постриженными волосами, отросшими и торчащими во все стороны, да такой бледный, почти серый, что глядя на него создавалось впечатление больного маленького ребёнка, который с рождения проводит большую часть времени только в больницах и дома. Но не смотря на этот исхудалый вид мужчина чувствовал, как что-то наконец двинулось в его взаимодействии с Аароном, как всегда зажимающийся подросток, ожидающий подвоха в любой ласке, расслабляет плечи и сжимает руку в ответ, поднимая свои большие карие глаза. В них Эдвард видит начало нового этапа в своей жизни, блеск чужого ожидания, просыпающейся юности, которая не успела окончательно погибнуть в мире грязи, криков и наркотиков в Колумбии.   —Там рядом выход на улицу, накинь, —на выходе Миньряд хватает привезённую Бетси кофту, накидывая её на плечи сына. Организм ещё слаб, легко простудиться, но Эдвард чувствует, что всё у Аарона будет хорошо, к нему уже возвращается жажда жизни, а это самое главное, что есть в любой медицине — хотеть выздороветь.   —А ты расскажешь мне о травматологии?   —Конечно.  

***

  Воздух трепал тёмные волосы сидящей у края женщины. Поджав колени к груди Кейли смотрела на открывающийся перед ней вид ещё спящего города, розовые лучи рассвета скользили по крышам домов, шёлковыми тканями нового дня спадая всё ниже и ниже. Прекрасное утро, редко когда удаётся поймать столь красивое, персиково-розовое небо, но Кейли в этот момент было слишком тошно, чтобы видеть в лучах поднимающегося солнца что-то, кроме желания затушить его, как сигарету об асфальт. Изумрудные глаза заметно потускнели, будто девушка проплакала всю ночь напролёт и только сейчас успокоилась, находя в себе силы выйти на прохладный утренний воздух. Дэй надеялась, что свежий ветерок поможет ей очистить разум от сотни одинаковых мыслей и вопросов, но…это не помогло. Сдавленность в груди никуда не пропала, женщину словно сломали, а потом наскоро склеили подручными средствами и нарядили в пышное платье с колющимся воротником и душащим корсетом, чтобы скрыть шрамы, не портить красивый вид. И не важно сколько под этим платьем трещин, клея и изоленты, главное внешний вид и только он.  Так было с самого детства, с первого дня, когда её отец перестал играть роль прилежного семьянина и показал всю свою гнилую натуру, игнорирую все её мольбы выпустить её из комнаты, обитой по периметру мягкой тканью, срывающийся детский голос, дрожащий от слёз — он просто не слышал. Или делал вид, что не слышит. Кейли не знала, только помнила, как больно было лежать в углу комнаты, обнимая себя холодными руками и пытаться понять: Где она ошиблась? Где была плохой дочерью, раз её так наказали?  Минуты тянулись вечностью, но она продолжала пытаться позвать отца или мать, просила прощение за всё, что казалось могло было расстроить родителей, да так долго, что голос охрип и раздражённое горло начинало саднить, каждое движение – жгучая боль, маленькие иголочки, втыкающиеся в слизистую, молящие о молчании и влаге, о воде, которой в той комнате не было, только белые стены, словно в палате психически больной.  Только позже Кейли поняла почему в этих комнатах не было даже кроватей, отец предусмотрительно защитил свои «детища» от попытки самоповреждения и банального самоубийства, о котором мечтал каждый второй в том Аду.   Ещё позже она поняла, что никакой ошибки не совершала, просто её отец – конченный. За образом прославленного учёного скрывался монстр, выращивающий из детей, как из подопытных крыс, несокрушимое оружие для правительства, пушечное мясо, которое не будет иметь собственной воли и сделает абсолютно всё, что ему скажут. Отвратное место.  Кейли ненавидела его, ненавидит до сих пор, и всегда будет ненавидеть, желая изничтожить в себе всё, что было вложено отцом, пусть даже это было её лицом.    – Снова думаешь о прошлом? – голос сзади принадлежал Ваймаку, уже присевшему рядом, протягивая дымящуюся кружку с кофе. Голос его был необычайно спокойным для человека, узнавшего за вечер слишком многое, но Кейли в чужой интонации слышала глубоко залегшую печаль, происхождение которой пока не могла понять.    – Как ты? – ей нужно было отвлечься, сконцентрироваться на проблемах кого-то другого, а не на собственных, изжигающих её изнутри, до скрипящей тупой боли, пробуждая уже давно похороненные в памяти лица не выживших людей. Детей. Но уперевшийся в неё взгляд Дэвида чётко давал понять, что уйти от собственных мыслей и уничтожающих её психику воспоминаний он ей больше не даст, достаточно уже побегала, чтобы перестать прятаться за масками «Я в порядке» и алкоголем, туманящим разум, отвлекая от другой химической смеси, –Да ладно тебе, Дэв, мне уже лучше, правда.   – А выливающийся тебе на ногу кипяток – это тоже «нормально»?    Кейли промолчала.    Она правда не в порядке, внутри было так пусто и больно, что хотелось умереть. Она обещала себе стать хорошей матерью, а в итоге в голову лезут непростительные вещи. Натан же предупреждал, говорил, что не подходит таким как им быть родителями, они слишком сломленные, жизнь слишком долго насмехалась над ними, чтобы позволить нормальную жизнь. Что они вообще могли были дать своим детям? Что она может дать своему сыну, кроме ещё большей ненависти и страха к его лицу, которые она больше не может отрицать, прятать в себе, пытаясь играть роль хорошей мамы…   – Я больше не могу. Я…Я ненавижу его лицо, – больше Кейли не могла держать это в себе. Маска спокойствия треснула и рассыпалась прахом её неудачной игры, слёзы навернулись на тусклых глазах, с потрохами выдавая настоящую Кейли Дэй. Женщина терпела всю ночь, не желая плакать из-за какого-то Морияма, но всё оказалось куда сложней, а она гораздо, гораздо слабей. Кейли вспоминает сына, вспоминает отца, поступок Тэцундзи, и вся любовь, которая грела её сердце много лет, в миг перекрывалась неприязнью к одному лишь виду Кевина, к его тошнотворно светлым изумрудным глазам, чёрным, совсем не вьющимся волосам, орлиному носу, который Дэй ненавидела и в зеркале, и на лице сына, – Я смотрю на него и вижу отца. Дэвид, с каждым годом я всё больше вижу в нём отца, я вижу его черты лица, хитрый прищур, я… Я не могу на него смотреть! Мне страшно! Мне противно…   Кейли закрыла лицо руками, слова вырвались сами собой и ей должно было быть стыдно за них, за отвращение к собственному ребёнку, обострившегося из-за неоспоримого факта того, что именно Кевин должен был стать причиной её смерти… Какова ирония! Первая настоящая семья в её жизни, самое сокровенное желание, всё снова стало напоминать кошмар, отцовскую тень, преследующую Кейли даже после его официально подтверждённой смерти, фотографий тела, которые она видела, в душе ликуя, рассчитывая больше никогда не вспоминать то место…   – Ну вообще-то нет.   – Что…   – У него вообще-то мой разрез глаз, – Ваймак, то ли шутя, то ли и правда серьезно, указал на свои глаза, чуть уже обычных европейских, глубоко карие, а главное такие же хитрые, как в настоящих воспоминаниях о сыне... Вытирая мешающие осмотру слёзы, Кейли вдруг заметила как много нового теперь видит во внешности Дэвида: его нос, довольно крупный, орлиный, пухлые губы, которых не было у неё или у её отца, но были у Кевина.  Женщина обхватила пальцами лицо Дэвида, дрожащими подушечками провела по складке под глазом, пока на собственных снова наворачивались слёзы, а мужчина продолжал спокойно сидеть и смотреть на неё, лишь изредка смахивая уже стекающие по щекам ручейки, – И нос у него мой. Что ты убавляешь то? Я тут тоже свой вклад внёс.    Губы Кейли дрогнули, она попыталась рассмеяться, но вместо этого лишь шмыгнула, не в силах оторвать заплывающего взгляда от чужого лица. Почему она никогда не замечала эти черты лица Дэвида? Его золотистую кожу, контрастирующую с её ирландской бледностью…  Женщина уткнулась лбом в грудь Ваймака, громко шмыгая и не отпуская его лица, не отпуская то, что почему-то игнорировала много лет, эгоистично приписывая только себе все гены Кевина. Он же и на отца похож, да, пусть и не так сильно, как на неё, пусть его кожа такая же тонкая и склонная к обгоранию на ярком солнце, но он всё ещё папин сын, всё ещё ругается как он, строит одинаковые с ним рожицы… Они ведь даже засыпают в одинаковых позах!  Руки опадают на плечи Дэвида, дыхание дрожит, пока она пытается сделать глубокий вдох и успокоить всё то, что сдерживала в себе несколько часов, да нет, зачем снова врать, несколько лет, на протяжении которых боролась с отвращением к собственному дитя, самостоятельно приписывая ему то, чего не было.   – Я ужасная мать… Такая же, как мой отец.   – Ты вроде не ставила опыты на сыне, –удар, пусть и не сильный, в грудь заставил Ваймака издать какое-то кряхтение, а следом и улыбнутся, отставляя в сторону кружку, ласково проводя пальцами по волосам Кейли, – Не говори глупостей, ты хорошая мать, куда лучше многих известных мне. Просто у тебя есть не решённые проблемы, ты слишком привыкла прятать всё в себе, однажды это должно было привести к такому.   Кейли молчала, прикрывая глаза и плотно сжимая губы, она слишком привыкла скрывать своё прошлое в себе, чтобы взять и рассказать какому-то человеку или даже врачу о том, что она на протяжении нескольких лет видела в собственном ребёнке монстра, уничтожившего ей всю психику, навечно сделавшего её заложницей такого детского страха врачей, больниц или банальных уколов...   – Ты любишь его, я знаю это, видел это десятки раз, – осенний ветер пробирался под футболку мужчины, покачивающегося взад и вперёд, гладя по волосам любимого человека, силы которого окончательно покинули тело. Она сломалась. Ваймак чувствовал, как все мелкие трещины и надломы в душе Кейли были окончательно разбиты одним прицельным ударом в виде утреннего разговора с Веснински, на женщину навалилось слишком многое, чтобы она могла и дальше поддерживать свой образ человека, способного самостоятельно справится с навязчивыми мыслями, в которых она тонет, уже не зная где её собственные чувства, а где порождение страха, нависающее тенью её отца над маленькой девочкой, скрытой где-то глубоко под коркой.  Дэвид знает что такое херовая мать, он жил с такой, постоянно сталкиваясь с незаинтересованностью и негласным "Ты будешь таким же ничтожеством", с тем, что побуждало его на зло старухе зубами вцепляться в шанс выбраться из трущоб, построить будущие, никак не связанное с бессмысленным существованием от бутылки к бутылке, от дозы к дозе, пока дни сливаются воедино, а собственные дети хватаются за нож ради защиты. Кейли такой не была. Кейли была той, кто громче всех поддерживает своего ребёнка, кто верит в даже самый маленький успех, женщиной, готовой даже в одиночку справляться с младенцем, при этом никогда не имея ни малейшего опыта.  Ваймак не знает, понимает ли Кейли насколько много она делает для своего ребёнка, насколько Кевину помогает материнская поддержка и её крепкое плечо, советы, к которым он правда прислушивается, пусть со стороны и кажется, что он продолжает вести себя как малолетний разбойник.    У них обоих не было нормальных примеров родителей, оба выросли в атмосфере регулярного насилия, но если от Дэвида ничего не требовали, да вообще не считали, что он чего-то добьётся, то от Кейли, наоборот, требовали всего и сразу, выжимали до отказа ног и рук, пока обессиленное тело просто не упадёт и её не будет трясти как выброшенную на сушу задыхающуюся рыбу. Мужчина до сих пор не может отойти от всего, что Кейли ему рассказала, не понимает, как вообще может существовать место, чаще мелькающее в каких-нибудь хоррорах, нежели в заголовках прессы. В таких местах не живут, в них выживают и спасаются только как Кейли – удачным моментом, когда её продали мафиозному клану, как какой-то «подарок». Ужасно, но это и спасло её, подарило хоть какую-то свободу, а не ежедневные таблетки, уколы, анализы и тренировки, после которых «слабые» падали замертво.    – Не оставляй меня... – голос тихий, Кейли пытается как всегда расслабиться под тёплыми руками мужчины, но собственные пальцы лишь сильней впиваются в его фигуру, будто он может уйти, отвернутся от неё после всех сказанных ей слов, шестилетнего периода, когда она воспринимала его как данность, как человека, с которым ей просто комфортно, но жизнь без него, в случае чего, не сильно и изменится. Изменится. Чертовски изменится. Она слишком привязалась, слишком привыкла к фигуре, по силе, не уступающей ей самой, пусть и не слишком спокойному, но рассудительному характеру, помогающему ей унять навязчивые мысли и панику, от которой хотелось навредить себе, – Я не в порядке, Дэвид... Я не знаю, что будет, если ты сейчас уйдёшь после всего этого...после всех этих ужасных слов, про меня, про Кевина, про всё... Я... Не уходи, пожалуйста...   – Какая же ты дурочка, – оставляя поцелуй на виске, под тонкой кожей которого бился неровный пульс, Дэвид поднимает на себя чужой взгляд. Всегда сильная Кейли Дэй плачет, как маленький ребёнок, бледное лицо так сильно покраснело, что женщина больше похожа на помидор, губы исказились в попытке сдержать продолжающие рваться из глаз солёные ручейки, следы от которых уже полностью исполосили худые щёки. Ваймак краем футболки вытирает сопли, которые уже не получается втянуть обратно, его губ касается лёгкая улыбка, пока он продолжает гладить Кейли по голове, – Куда я от тебя денусь? Никуда. Я буду рядом столько, сколько тебе потребуется, помидор.   – Шутить тут вздумал?!   – Ну тебе же помогает, вон уже и губы так не дрожат, – эта женщина не нуждалась в жалости, она нуждалась в поддержке и понимании, в шутках, которые смогут отвлечь её от собственных мыслей, подающих такие глупые ситуации, как то, что Ваймак, находясь в трезвом рассудке, решит уйти от женщины, значащей для него куда больше, чем просто партнёр и подруга. За шесть лет он знал столь многое, что вряд ли сможет просто так уйти от Кейли, оставив её самой бороться со всем этим. Он не свой отец, он знает, что такое ответственность не только за свои действия и ребёнка, но и за женщину, опускающую свою голову ему на плечо спустя всё то, что пережила. Дэвид ни на что не согласится променять это доверие, это сердце, открывающее ему свои тайны и переживания.    Кейли не хочет больше принимать Ваймака как данность, ей хочется узнавать о нём больше, хочется не просто жить вместе и трахаться, такое ей может дать абсолютно любой мужчина, а вот уверенность в завтрашнем дне... Она чувствовала подобную уверенность только с Натаном, да Дэвидом. И пусть Ваймак с трудом смог бы противостоять кому-то из её прошлого, Кейли всё равно считает, что лучше мужчины она не смогла бы найти.  Жалко только пока Кейли Дэй не понимает, что давно уже перестала «просто жить вместе», что вечерние прогулки всё больше напоминают свидания, а семейный вечер кино больше подходит счастливой супружеской паре, а не секс-партнёрам, решившим жить вместе ради общего ребёнка.  Может Кейли и не поймёт никогда что это за тёплое чувство просыпается в груди, когда она смотрит на спящее лицо Ваймака, водя подушечками пальцев по волевому подбородку, пока этот соня наконец не соизволит открыть свои глаза, чем вызвана поднимающаяся в районе щёк температура, когда «просто нападающий» приносит домой цветы, ещё и умудряясь спорить с сыном чей это всё-таки подарок. Ваймаку всё равно на слова, он не ждёт их от Кейли, он просто любит чувствовать утром её взгляд, стараясь не улыбаться сонному бубнежу, ловить на себе блестящие изумрудные глаза с многозначительной улыбкой, он просто любит. Этого хватит.   – Можешь отнести меня обратно домой? – в любой другой ситуации мужчина не упустил бы возможности выбросить что-то на подобие «С каких это пор мы такие вежливые?», но у каждой шутки должна быть грань, поэтому подняв Кейли на руки, он просто толкает дверь, ведущую на выход с крыши, оставляя за спиной яркое утреннее солнце, только просыпающийся город с шумом машин и две кружки остывшего кофе, не выпитые даже на половину. Они заберут Кевина к вечеру, когда будет точно понятно, что его мать больше не путает тень своего отца, его лицо в отражение зеркала и мордашку своего ребёнка, по воли случая чуть не навредившего своей матери ещё в утробе. Морияма – козлина, это Ваймак знал с первой встречи с этим напыщенным калекой, ему бы очень хотелось ещё раз прописать по узкоглазой роже, да не сдерживаясь, вымещая абсолютно весь скопившийся внутри гнев за Кейли и сына! Но что ты сделаешь трупу? Правильно – уже ничего. Остаётся лишь вздохнуть и заниматься своей семьёй, наконец избавившись от этого урода.  

***

  Сумерки плавно сместили день на своём посту, где-то в глубине леса можно было услышать урчание козодоя, напоминающее работу небольшого моторчика. Натан, скрестив руки на груди, стоял у приоткрытого окна, наблюдая, как Ваймак, с сыном на плечах, кружится вокруг двух других мальчишек – дети и правда его любят, тянутся, как маленькие щенятки, к которым пришли поиграть. Рядом разбирались с вещами Азуми и Кейли, последняя выглядела вымотанной, но неожиданно спокойной, Морияма же складывала в небольшой чемодан пижаму Рико, утрамбовывая её где-то среди своих собственных вещей.   –Ну, как она? – всё же решился на вопрос Веснински, когда Кевин побежал переодеваться из пижамы в уличную одежду, чтобы наконец поехать домой. К самой Дэй мужчина не решался подходить, всё-таки он сковырнул слишком глубокое воспоминание, непонятно что будет дальше и как она вообще будет относиться к нему, к Кевину…   – Врать не буду, хорошего там ничего не было, – Ваймак пристроился рядом, опираясь на стенку с противоположной стороны окна, уже наученный горьким опытом закрученных за спину рук и уложенного в пол лица. Веснински куда сильней, чем кажется на первый взгляд, – Но твоя правда никак не повлияла на её отношение к сыну. Даже наоборот, это помогло ей прояснить некоторые вещи.    – Понятно, – Натан звучал и выглядел отстранённо, всю ночь он проворочался, так и не найдя в себе спокойствия для сна. Он реагировал на каждый звук, каждый шорох, обходил дом по несколько раз, уже готовый караулить вход в комнату сына, да повесить решётки на окна. В животе расползалась тревога от неизвестности в будущем, от всех опасностей, которые, оказывается, скрывались там не только для него, но и для Абрама.  Кроме нарастающих с каждым днём переживаний за сына, осознания, что Кенго не собирается играть в долгую, как Натан подозревал изначально, Веснински также не отпускали мысли о Кейли. Он думал позвонить ей на рассвете, может просто помолчать в трубку, а может и нормально поговорив, но так и не решился. У неё уже другая семья, Натан не хочет влезать в это, понимая, что на слова поддержки он довольно скудный человек, и Ваймак справиться с бурей под названием «Кейли Дэй» куда лучше, всё-таки они довольно похожи.   –Ты не переживай, с Кевином всё будет хорошо, она сама захотела поехать за ним именно сегодня, слишком...тихо было дома. Натан поднял глаза с пола, довольно запоздало понимая, что его молчаливость и внешнюю отстранённость Ваймак прочитал, как переживания. Не то чтобы это не было правдой, но неужели он стал настолько предсказуем, что даже Дэвид видит его насквозь? Веснински скользнул взглядом на спину Ваймака, потом на Кейли, чьих бледных губ коснулась умиротворённая улыбка, а потом на подбегающего к ним Кевина, полностью собранного, впаривающего в руки отца свою сумку. «Дома». Дома...  Что-то внутри сорвалось, как тело с отвесной скалы, ещё секунда и разобьёшься о прибрежные скалы, губы поджались, Натану хотелось поскорее уйти отсюда, неожиданное чувство того, что он становится тут лишним слишком сильно задело его и так еле трепыхающееся сердце, но поймав на себе изумрудные глаза, такие неправильно тусклые, явно после долгих слёз, Натан каким-то чудом умудрился выдавить из себя улыбку. Не хотелось как-то расстраивать Кейли, заставлять её надумывать себе ещё какие-нибудь новые причины для беспорядочных мыслей, он просто хотел расстаться на хорошей ноте.   «... no puedo transmitir ni una docena de lo que estoyexperimentando…»   Натан наблюдал, как Дэй снова покидает его дом, и пустота в душе совсем уже не отзывалась на попытки Веснински что-то предпринять. Ему надо сосредоточиться на Натаниэле, на его безопасности, чтобы нанятые Мориямой люди больше не смогли подобраться к его сыну среди бело дня, надо научить мальчика самозащите, не хочется конечно, но придётся научить его обращаться с ножом – оправдать самозащиту куда легче, чем изо дня в день просыпаться с мыслью, что из его родного ребёнка сделали инструмент для манипуляции Мясником, и любая ошибка Натана – новая травма для его сына.   –...ещё увидимся, Нат, – голос Кейли привёл его в чувства только на улице, пока он с Абрамом провожали Дэев и Азуми с Рико у входа в дом. Мужчина настолько потерялся в собственных мыслях, что не заметил, как сын вывел его на улицу, сейчас обнимая Кевина на прощание, что-то щебеча о скорой поездке в Марсель. Точно. Поездка.  Он и забыл совсем, что обещал Натаниэлю попробовать поехать в отпуск вместе с ним... На секунду в голову Веснински пришла безумная и слишком отчаянная идея – сбежать.  Бросить всё: своё обещание мёртвой семье, обязанности в Балтиморе, порт, компанию, оставить даже Кейли с Эдвардом, пусть они зовут его трусом и предателем, и просто скрыться со всех радаров, навсегда оставляя в прошлом и клан Морияма, и свою фамилию. Ему же ничего не стоит перекрасить волосы и скрыться где-нибудь в небольшом городке в Австралии, едва ли Морияма смогут найти его среди восьми миллиардов людей.    – Пап! А можно телефон взять? Я Эндрю хочу позвонить, – но он не сможет лишить сына нормального детства. Всё чего он хочет – нормальную жизнь для Натаниэля, без постоянного страха, что Кенго прийдёт за ними, заберёт у Натана его сокровище и сделает всё, чтобы Веснински окончательно сошёл с ума, становясь не больше, чем марионеткой в окровавленных руках, играющейся с потерявшим всякую волю мужчиной.   – Конечно, –а ещё был Кевин. Была их с Кейли безопасность и договор, не позволяющий Натану дать дёру на другой материк. Может он и сможет сбежать, возможно Кенго даже не погонится за ним, позволит жить нормально, но едва ли Натан простит себе смерть Дэев, слёзы Абрама, когда тот узнает, а он точно узнает об этом. Слишком большая ответственность лежит на плечах Веснински, чтобы он бездумно бросался к самому простому варианту свободы. Он не Мэри Хэттфорд, он умеет думать логически, а не полагаться на эмоции.   Натан наливает себе в кружку чай, добавляет две ложки сахара, перемешивая и делая большой глоток сразу же обжигающей горло, где-то там Абрам уже щебетал по телефону с Эндрю, наверняка рассказывал каким крутым он был на вчерашнем матче. Веснински же стоял на своей кухне с полностью пустой головой, не было вообще ничего, как будто ему в один момент оборвали все эмоции, оставляя даже не печальную меланхолию, а зияющую пустоту в душе. Усталость навалилась на плечи тяжёлым камнем, по ощущением полностью придавливая его к полу, Натан физически сгорбился, желая сползти на пол и также уснуть, не думая больше ни о чём.  С одной стороны он должен остаться в Америке, не безопасно оставлять Кенго без присмотра на долго, с другой же стороны этот урод с самого начала планировал сделать из Натаниэля рычаг давления на Балтиморского Мясника, что уж теперь пытаться скрыть какое-то тёплое отношение к сыну, пусть сразу это узкоглазое чмо знает, что добираться до младшего Веснински придётся через труп его отца.  Надумал так просто привязать Натана к себе и запугивать Абрамом? Едва ли теперь получится, пусть попробует его зад на вкус, когда Натан кинет ему на стол заявление на отпуск! Сбежать всё равно не получится, а вот уехать куда-то на юг Франции и провести пару дней в роли беспечного заботливого отца – это вполне возможно. Натану нужна разгрузка, всё-таки пахать без продыху у него не получилось, себя и свою менталку он переоценил довольно сильно.    – Пап! У Эндрю правда появился брат?!  Долго побыть немощным у Натана не получилось – Абрам ураганом залетел в кухню с телефоном и распахнутыми глазами, а мужчине пришлось натянуть на лицо маску искреннего интереса, на который, на самом то деле, не особо хватало ресурсов. Но это его сын, которому не надо видеть слабости отца и явную зарожающуюся зависть к Ваймаку.