My Gift is My Song (This One's For You)

      Это Азирафэль предлагает назвать плейлист «Наш».       Кроули почти уверен, что одного чувства, которое он испытывает при этом, достаточно, чтобы покончить с ним навсегда, во всех существующих версиях смертного мира. И бессмертного, полагает он.       А потом Азирафэль начинает добавлять песни, и на этом всё. Как Кроули должен от этого оправиться? Он убеждает себя, что способ, которым он с этим справляется, – это напоминать своему сердцу каждые пять минут, что его ангел не понимает, что плейлист – это, по сути, любовное письмо, пусть и плохо замаскированное, но любые музыкальные признания могут быть проигнорированы, не так ли?       Он не понимает, что делает то же самое, что подозревает в Азирафэле; не понимает, что они оба считают себя скрытными, в то время как другой ничего не замечает. Когда однажды утром Кроули просыпается и видит, что ангел добавил «The Way You Look Tonight» и «Take Me to Church» ночью в их общий плейлист, он подавляет мгновенно вспыхнувший огонёк надежды, блуждающий под его кожей. Он размышляет. Сомневается. И загорается вновь.  

Э. Дж. Кроули

отвести меня в церковь – это

немного кощунственно, не так ли?

      Ангел ♥       Ой, да ладно! По-моему, это просто прелесть.       Немного грустно, но всё равно очень красиво.       И, серьёзно, ты осуждаешь меня за богохульство?       Что за песенку ты мне вчера прислал?         Кроули хрипло смеётся.       – Песенку, – повторяет он, качая головой. – Кто так говорит? Дурак. Милый, глупый дурак.  

Э. Дж. Кроули

если ты намекаешь, что judas – это что-то меньшее,

чем музыкальная радость для твоих ушей,

то можешь считать, что мы в ссоре. Леди Гага

больше похожа на ангела, чем ты, Ангел

      Ангел ♥       Ты смешон. Зайдёшь ко мне позже?

Э. Дж. Кроули

когда мы в ссоре, я тебя не слышу

      Ангел ♥       Жду тебя к восьми, мой Драгоценный.       Я так по тебе скучаю. Принесёшь с собой       вино, которое мне нравится? Итальянское?         Он смотрит на экран и гадает, кто подсказал Азирафэлю, что ему можно говорить Кроули такие вещи, но всё же встаёт с кровати; в его запасах не осталось Санджовезе, которое любит Азирафэль, а значит, у него есть дела, которые нужно закончить до восьми. Добраться до Италии и обратно к этому времени не составит большого труда; он уже проделывал и не такой путь, лишь взмахнув крыльями.  

❅❅❅❅❅

        – А потом он предложил мне девятьсот фунтов! Абсурд. Более того, он посмотрел на меня так, будто я был преступником, когда я очень вежливо отклонил его предложение и сказал ему, что рабочее время уже подошло к концу, – нахмурившись, Азирафэль сосредоточенно наполняет их бокалы вина во второй раз за вечер, пересказывая свою душераздирающую историю.       – А сколько стоит книга на самом деле? – спрашивает Кроули, снимая солнцезащитные очки и кладя их на столик рядом с диваном, тот, что разделяет его и ангела, сидящего в своём любимом кресле. Азирафэль выглядит довольным, следя за его движениями взглядом, пока Кроули не заканчивает свой вопрос. Теперь щёки Азирафэля вспыхивают, и он смотрит куда угодно, только не на Кроули.       – Ну, я вообще не понимаю, какое это имеет значение, – говорит он, выпрямляясь и протягивая полный бокал Кроули.       Тот усмехается и берёт бокал.       – О, Ангел. Как же это, должно быть, расстраивающе, когда клиенты предлагают тебе деньги. Как ты пережил эту травму?       Азирафэль усмехается и выглядит так, будто собирается возразить, но затем отпивает вино и прикрывает глаза. Он издаёт тот самый звук, от которого у Кроули пробегают мурашки по спине, тот самый звук, словно он переполнен удовольствием от вкуса на языке.       – Полагаю, я могу простить тебе твою грубость, раз уж ты принёс мне такой восхитительный винтаж. Я уже поблагодарил тебя, мой дорогой?       Кроули сглатывает.       – Всего пять раз, Ангел. Ты теряешь свои манеры.       – Какой нахал, – ласково отвечает Азирафэль, и, чёрт возьми, Кроули спалил бы этот мир дотла ради него, не так ли?       – Ты уже привык к своему мобильному? – спрашивает Кроули. – Кажется, ты во всём прекрасно разобрался. Фото той, э-э, забавной штучки, что ты мне вчера прислал, было… – он умолкает. Для описания фотографии огромной, розовой, пухлой игрушечной змеи в витрине, которую ангел прислал ему накануне утром, на самом деле подходит только одно слово.       – Разве она не прелесть? – говорит Азирафэль, схватывая его мысль на лету. – Я подумал, что ты всегда так щедр на фотографии – с птицами, твоими чудесными растениями и, о! С тем бурундуком с пухлыми щёчками! Мне нужно начать отвечать тебе взаимностью, когда я вижу что-то, что заставляет меня думать о тебе.       Кроули поднимает свободную руку и оттягивает воротник; ему жарко, жарче чем обычно.       – Ну. То есть, я имею в виду. Конечно. Я бы не возражал. Что, эм, что бы это могло быть? – он делает большой глоток вина, заметив задумчивое выражение лица Азирафэля.       – Много всего, – говорит ангел через мгновение. – На самом деле, мне стоит просто записать весь свой день или подключить тебя к Facetime и носить с собой, чтобы ты видел всё, что вижу я, – он лучезарно улыбается Кроули, и в его глазах загорается лукавый огонёк. – У нас есть своя история, ты же знаешь. Существует мало того, что не вызывает у меня мысли о тебе, любовь моя.       – Ннгх, – очень разумно отвечает Кроули; сердце у него колотится в горле, а разум – пустой синий экран. Шесть тысяч лет прошло с момента их знакомства, и ни разу за это время Азирафэль не называл его…       – ...особенно музыка! Небеса, почти в каждой песне есть фраза, которая подходит нам в какой-то момент времени, не так ли? Это забавная маленькая игра, я думаю, – попытаться найти те строчки, что подходят лучше всего. Должен сказать, я иногда впадаю в отчаяние, думая о том, как долго я это откладывал, эти... новые вещи, – теперь Азирафэль выглядит серьёзным. Он ставит бокал, на дне которого всё ещё плещется хороший глоток алкоголя, на стол рядом с солнцезащитными очками Кроули. – Прошу прощения за то, что застрял в своих старых привычках. Но я ещё раз благодарю тебя…       – Ангел, если ты ещё раз меня поблагодаришь, я могу вспыхнуть. У этого вместилища, кажется, есть предел.       – Помнишь, как я подстригал тебя? – ни с того ни с сего спрашивает Азирафэль; Кроули помнит и тут же допивает вино, чтобы не издать рвущийся из горла звук, подобный тому, который издают от удара в живот. Он громко сглатывает и со стуком ставит бокал на стол.       – Ну-ах-ха, – роняет он, откидываясь на подушки дивана и глядя в потолок книжного магазина. – А что? Это такой не слишком тонкий намёк, что мне пора подстричься?       Азирафэль цокает языком, и Кроули не нужно смотреть на него, чтобы увидеть снисходительное выражение на его лице, словно Кроули ведёт себя нелепо, но это неважно, потому что его ангел всё равно его любит.       – Нет. Ты выглядишь... безупречно уложенным, как всегда. Это так. Просто есть песня, которая напомнила мне об этом.       Кроули стонет и выпрямляется, глядя прямо на Азирафэля и поднимая брови.       – О?       На мгновение ангел выглядит так, словно находится в ужасе.       – Не то чтобы я забыл, вовсе нет! Скорее, это сделало образ ярче, знаешь. Музыка так воздействует, делая воспоминания более... более, – он запинается, краснеет, и Кроули одновременно хочет дать ему возможность сгладить собственную неловкость и хочет насладиться ею.       Он не делает ни того, ни другого.       – Это было в Африке, да? – спрашивает он, хотя чертовски хорошо знает, что это так. – Там было так жарко, и со всеми этими волосами было просто адски душно.       Азирафэль кивает.       – Ты никогда раньше не бросал в меня ножницы. Это выглядело довольно зловеще, знаешь ли. Пуф – и вот ты здесь, бросаешь прямо в меня маленькие лезвия и предъявляешь требования.       – Ага. Упс.       – Всё было просто замечательно. Для меня было честью, что мне оказано такое доверие, – Азирафэль сглатывает. – Ты был совершенно неподвижен, а твои волосы были именно такими мягкими, как я и представлял себе со времён Сада.       Кроули помнит это, да и почему бы нет? Это одно из его любимых воспоминаний с начала времён: демон, восседающий на самодельном табурете посреди ночи, потный и полубезумный, и ангел, расчёсывающий ярко-рыжие локоны, время от времени касаясь щёк и затылка демона мягкими, божественными пальцами...       Тук-тук. Сердце Кроули, должно быть, бьётся достаточно громко, чтобы Азирафэль мог его услышать. Когда он говорит, он делает это достаточно громко, чтобы заглушить этот стук:       – Это было через тысячи лет после Сада, Азирафэль!       – Совершенно верно. Я знаю, что терпение – не самая лучшая моя добродетель, за исключением тех случаев, когда ожидание того стоит, – Азирафэль не моргает. Он просто сидит, выпрямившись, словно шомпол проглотил, широко распахнутыми глазами глядя на Кроули так, словно тот вот-вот ударит его.       Кроули делает вдох.       – Это было приятно, – говорит он, или ему кажется, что говорит, потому что его сердце колотится слишком громко; он не уверен, что вообще что-то произносит. – Ты был очень... нежен. Не торопился со мной, что, ну… очень ценно, когда в твоей руке что-то острое, полагаю.       Ангел краснеет, и Кроули наслаждается цветом его румянца.       – Ну, я не хотел тебя порезать! И я нервничал, у меня всё тело дрожало.       – Ангел, – говорит Кроули, раздражённый и настолько безмерно влюблённый, что это наполняет его болью, светом и беззаботной усталостью. – Ты мог бы порезать меня на ленточки, и это стоило бы того, знаешь. Стоило бы ощущения твоих рук в моих волосах.       Пока Кроули чувствует ужас от своей откровенности, Азирафэль выглядит оживлённым от его признания.       – О, – говорит он, – Ну, – ангел едва сдерживает улыбку, хотя румянец на его щеках становится гуще и пятнистее. – Хочешь услышать эту песню? – он уже тянется к своему мобильному.       – Очень хочу, – признаётся Кроули. Воздух вокруг них потрескивает, густой и плотный; Кроули чувствует предвкушение в кончиках пальцев ног. Азирафэль предлагает ему послушать песню. Христос, он пережил почти-Апокалипсис, и, возможно, это было для того, чтобы привести его к этому моменту.       Песня начинается лишь с короткой ноты фортепиано, не давая Кроули времени хоть немного подготовиться. Комнату наполняет женский голос, мелодичный и меланхоличный.

«Ты – моё самое сладкое падение

Я первой полюбила тебя, я первой полюбила тебя

Между строчками на бумаге лежит моя правда

Мне нужно идти, мне нужно идти

Твои волосы были длинными, когда мы впервые встретились…»

      «Я первой полюбила тебя», слышит Кроули. «Твои волосы были длинными, когда мы впервые встретились».        «Я первой полюбила тебя». «Моё самое сладкое падение».       Кроули смотрит, как ангел смотрит на него, и знает, как он, должно быть, выглядит: застывший на месте, безуспешно пытающийся вдохнуть хотя бы самый крошечный глоток воздуха.       – Я не уверен, – произносит Кроули и облизывает губы. Ох, чёрт. – В смысле, я не…       Он пропускает следующие несколько строк песни, слишком зациклившись на попытке понять, во что, чёрт возьми, играет Азирафэль, когда тот встаёт и подходит к тому месту, где Кроули сидит (на краю, как напуганный зверь) на диване.       Ангел протягивает руку и мягко улыбается. Кроули принимает её прежде, чем успевает подумать о чём-то другом.       Азирафэль не отпускает его, как только бережно побуждает Кроули подняться с дивана; вместо этого он скользит рукой вверх по руке Кроули, другая рука следует его примеру с другой стороны его тела, пока ладони Азирафэля не встречаются позади шеи Кроули. Его руки ощущаются прохладными на горячей коже затылка Кроули, и он настолько погружён в это, что ему требуется ещё мгновение или два, чтобы понять, что ангел покачивается.       – Охладно, – поспешно говорит Кроули, глотая паузы между словами; его руки находят опору на бёдрах Азирафэля (небеса, ад, чертовски проклятое чёрт возьми, они тёплые и мягкие, и так идеально наполняют руки Кроули). – Мы танцуем. Вот что это такое. Я знал это. Я абсолютно точно знал, ммм-угу.       Азирафэль хрипло смеётся, когда его лоб опускается на ключицы Кроули.       – Ты прав, любовь моя.

      «...и в Библии о нас не упоминалось, ни разу...»

      – Ты создал эту песню? Чудом воплотил её в жизнь? – обвиняет Кроули, потому что это кажется правдоподобным, настолько идеальна эта песня.       – Боюсь, что нет, – говорит ангел в его рубашку. – Только некоторые части, ох, не знаю… перефразировал? – Кроули чувствует, как руки Азирафэля дрожат у него на затылке. – Остальное, возможно, стало проявлением моих собственных желаний.       Кроули обнимает Азирафэля и слушает, в то время как они едва двигаются; по сути, они просто стоят, прижимаясь друг к другу и медленно покачиваясь.

«...сказал мне, что я прекрасна

И пришёл ко мне в постель

О, однажды ночью я сама его подстригла

Парой тупых ножниц в жёлтом свете

И он сказал мне, что я хорошо справилась

И целовал меня до рассвета, до рассвета

И целовал меня до рассвета…»

      Кроули так крепко сжимает бёдра своего ангела, что могут остаться синяки. Он смутно надеется, что не причиняет боли, отбрасывая тысячи лет осторожности на ветер, заставляя себя перестать подавлять всё, что может, потому что ему нужно, чтобы Азирафэль посмотрел на него. Он должен знать.       – Зира, – умоляет Кроули, и Азирафэль поднимает на него яркий, полный надежды взгляд. – Ты... я имею в виду, ты... хочешь...       – Да, пожалуйста, – отвечает его ангел и просто действует вместо того, чтобы ждать инициативы от Кроули.       Тёплые, полные, мягкие. Со времен Сада Кроули знал, что губы Азирафэля будут именно такими, и тысячелетия за тысячелетиями фантазий об этом моменте всё ещё не подготовили его к тому, насколько это ошеломляюще – целовать своего ангела.       Их поцелуй медленный, и они не отрываются друг от друга, пока песня не подходит к концу; руки Кроули тесно обвились вокруг Азирафэля, сцепляясь в замок посередине его спины, руки ангела – в волосах Кроули, его ногти слегка царапают короткие пряди на затылке, и Кроули прижимается лбом ко лбу Азирафэля, дыша с ним одним воздухом.

«Ты – моё самое сладкое падение

Я первой полюбила тебя…»

      Песня заканчивается, и комната погружается в тишину.       – Знаешь, так и есть, – говорит Кроули.       – Что, любовь моя? – спрашивает Азирафэль опьянённым голосом, как будто его слова не заставляют Кроули парить.       – Я первый полюбил тебя, – признаётся Кроули и улыбается, искренне и широко.       – О! – ангел отстраняется и смотрит на Кроули так, будто он повесил луну и звёзды, что, как они оба знают, он действительно сделал. – Не мог бы ты… это глупо, но не мог бы ты написать это в сообщении и прислать его мне, чтобы я мог прочитать, когда захочу?       Проходит минута тишины, прежде чем Кроули начинает смеяться; его хихиканье смолкает только тогда, когда Азирафэль встаёт на цыпочки, чтобы прервать его поцелуем, таким же чудесным, как и первый.  

❅❅❅❅❅

 

Драгоценный

я первый полюбил тебя, Ангел

Ангел ♥

Я буду любить тебя всегда, мой Драгоценный.