Театр забытых

Ночь в карнавале всегда казалась странной: с одной стороны, артисты могли уйти за кулисы, разойтись по шатрам, разговаривать между собой без нужды притворяться перед публикой. С другой — в воздухе будто оставался привкус чужого взгляда, который никуда не исчезал. Честер впервые за долгое время не шутил. Его молчание тревожило Мэнди, но она не решалась нарушить его, потому что чувствовала — и сама находится на краю чего-то запретного. Когда огни арены начали гаснуть один за другим, воздух в шатре потяжелел. Публика растворялась, как всегда, исчезала, не оставляя после себя ни следа, кроме эха аплодисментов. Но в этот раз вместе с последним хлопком тишина разорвалась чужим голосом. Голос не принадлежал ни одному человеку. Он был металлическим и мягким одновременно, словно сотканный из шелка и стали: — Вы снова заглядываете туда, куда не положено. Мэнди вздрогнула, схватилась за руку Честера. Он поднял голову и посмотрел в темноту шатра, туда, где колыхался занавес. И оттуда шагнул Конферансье. Его силуэт был высоким, выше любого из артистов. Сначала казалось, что он носит фрак и цилиндр, как положено хозяину цирка. Но чем дольше смотришь, тем сильнее искажается впечатление: контуры одежды плывут, шляпа будто превращается в корону, затем в пустоту. Его лицо закрывала маска без глазниц — белая, как фарфор, и от этого невыносимо безликая. Он не шел — он скользил. — Карнавал существует для того, чтобы вы сияли, — произнёс он, и каждое слово звенело в висках. — Здесь нет прошлого и нет боли. Я подарил вам вечность. Но вы… вы жаждете разрушить её. Честер резко сжал зубы. Его пальцы сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки. — А что если вечность — это клетка? — выдохнул он, не в силах молчать. Мэнди ужаснулась его смелости. Но Конферансье не рассердился. Он лишь склонил голову набок, как кукла на шарнирах. — Клетка? — тихо повторил он. — В клетке нет боли. Нет страха. Нет смерти. Вы — избранные. Вы должны благодарить меня. Мэнди почувствовала, как холод пробирается к её сердцу. В словах Конферансье не было ярости — только абсолютная уверенность, что он прав. Честер, однако, сделал шаг вперёд: — Но где мы были до этого? Ты забрал у нас что-то. Тишина. Конферансье не ответил сразу, и эта пауза была страшнее любых угроз. — Я забрал то, что делает вас слабыми, — произнёс он наконец. — Ваши воспоминания. Ваши жизни. Всё, что мешало вам служить Искусству. Мэнди задохнулась. Честер застывшей улыбкой оскалился, будто сам себе в лицо надевал маску, чтобы не дрогнуть. — И что будет, если мы… захотим вернуть это? — спросил он. Конферансье скользнул ближе, и теперь стало видно, что из-под маски исходит слабое свечение — не глаза, а что-то глубже, бездоннее. — Тогда шоу закончится. — Его голос прозвучал мягко, но угрожающе. — А вместе с ним — и вы. Он медленно развернулся, и его силуэт растворился в воздухе так же, как публика после выступления. Оставив после себя ощущение, что шатёр наполнился тысячей глаз, следящих за каждым движением. Мэнди не могла говорить. Она лишь смотрела на Честера, а в её глазах отражался ужас. Но он усмехнулся — жёстко, натянуто, слишком звонко: — Ну что ж. Теперь мы хотя бы знаем, с кем имеем дело. После того как тьма в шатре сомкнулась и Мэнди с Честером остались в тревожной тишине, ночь продолжала своё странное шествие. Большинство артистов уже спало, но на заднем дворе шатра сидел один ребёнок — Орион. Он рисовал на земле мелом, тихо, сосредоточенно, будто мир вокруг перестал существовать. — Почему ты не спишь? Голос был холодный, металлический. Из тени выступил Конферансье. Его силуэт искажался, как будто ткань реальности скомкали прямо у мальчика за спиной. Орион не вздрогнул. Он просто поднял глаза, не отпуская мела. — Не хочу. — Все дети должны спать, — продолжил Конферансье, наклоняясь. Маска скользнула ближе, белая, пустая. — А ты другой. Орион пожал плечами. — Я думаю. — Думаешь? — голос стал мягче, но в этой мягкости было что-то опасное. — И о чём же? Мальчик опустил взгляд на рисунок: круги, линии, похожие на схему или лабиринт. — Как всё устроено. Конферансье замер. Тишина на миг сгустилась до липкой, вязкой. Потом он медленно выпрямился. — Ты видишь больше, чем они, — сказал он негромко. — Остальные лишь играют. А ты… наблюдаешь. Орион не ответил. Он лишь снова повёл мелом, как будто то, что говорил этот странный взрослый, его не касалось. — Мне это нравится, — заключил Конферансье, и на долю секунды его тень склонилась к мальчику почти по-отечески. — Ты научишься большему. Ты поймёшь. Он исчез так же тихо, как появился. Лишь воздух дрогнул, словно шёлковый занавес. Орион долго сидел неподвижно, пока мел в его руке не сломался. Только тогда он выдохнул и стёр рисунок ладонью, будто боялся, что кто-то ещё его увидит.