Театр забытых

Музыка в Карнавале всегда была одинаковой — звонкая, весёлая, с лёгкой примесью фальши. Она звучала на каждой репетиции, на каждом представлении, подстраивалась под артистов, под их движения. Но всё это казалось механическим, как будто кто-то крутил шарманку за кулисами. И только Мэнди могла менять её. Её голос был живым. Когда она пела, звук обретал тепло, становился настоящим. Публика не замечала разницы, но артисты — да. Честер замечал особенно. В тот вечер, когда все уже разошлись по комнатам, он нашёл её в пустом шатре. Она сидела на скамейке, босыми ногами касаясь холодной земли, и перебирала ленту в руках. Лента блестела, как капля росы, и она всё никак не могла решить — вплести её в волосы или привязать к микрофону. — Ты опять думаешь, как украсить всё вокруг? — тихо сказал Честер, появляясь из тени. Мэнди вздрогнула, но улыбнулась. — А что плохого? Если будет красиво, будет легче дышать. Честер покачал головой, садясь рядом. — Ты всегда стараешься сделать клетку похожей на сад. — А ты? — спросила она. — Что ты стараешься сделать? — Смеяться, — ответил он. — Пока не станет больно. Они сидели молча, пока в шатре не зазвучал её тихий напев. Мэнди никогда не пела вне сцены — это было одно из табу. Но сейчас голос её был робким, как будто она пела только для себя. Честер слушал и вдруг понял, что знает эту мелодию. Она всплыла у него в голове ещё тогда, когда он нашёл первый осколок. Он улыбнулся и, не дожидаясь, подхватил её мотив, но по-своему. Сперва смешно, нарочито фальшиво, будто пародировал. Он корчил рожи, вставал на скамейку, раскланивался перед воображаемой публикой. — Честер! — Мэнди рассмеялась, хватаясь за живот. — Ты ужасный певец! — Зато смешной! — выкрикнул он, делая кувырок. Она всё смеялась и смеялась, пока в какой-то момент не поняла: он поёт не для смеха. Он повторяет её мелодию, но уже честно, без насмешки. Голос ломался, фальшивил, но в нём было что-то другое — упрямство, искренность. И вдруг Мэнди почувствовала, как слёзы выступают на глазах. Сначала смех срывался в смешки, потом в неровное дыхание. А затем слёзы покатились сами, горячие, беспомощные. — Эй… — Честер замер, всё ещё держа глупую гримасу. — Ты чего?.. Мэнди закрыла лицо руками. Ей было стыдно. В Карнавале никто не плакал — так не принято. Плакать было всё равно что нарушать закон. — Я не знаю, — прошептала она сквозь слёзы. — Просто… просто… это слишком живое. Честер сел рядом, уже без маски и смеха. Он не знал, как утешать. Не умел. Вместо этого он просто подтолкнул её плечом. — Знаешь… если ты поёшь так, что даже я могу заплакать… значит, ты волшебница. Мэнди всхлипнула и чуть улыбнулась. — Дурак. — Да, — согласился он. — Но твой дурак. Мэнди сидела, закрыв лицо руками, и её плечи дрожали в тихих рыданиях. Не от боли — от чего-то глубже, от щемящей тоски, для которой у неё не было слов. Честер молчал, держа на коленях свой инструмент. Его обычно бесшабашная улыбка растворилась, оставив вместо себя только настороженное выражение, словно он боялся спугнуть её дыханием. — Знаешь… — наконец сказал он тихо, — иногда мне кажется, что все эти наши песни… они не рождаются здесь. Будто мы приносим их с собой. Мэнди медленно опустила руки, её глаза были влажными, но в них уже светилось внимание. — Что ты имеешь в виду? — спросила она шёпотом. Честер стиснул пальцами маску, которую всегда носил при себе. Его смех, его кривляния — всё это вдруг оказалось таким ненадёжным, как бумажная декорация. — Когда я смотрел на тебя, когда ты пела… у меня было чувство, будто я знаю эту мелодию. Будто она звучала рядом со мной ещё до того, как мы оказались здесь. — Он помолчал, затем чуть приглушённо добавил: — А сегодня… когда я играл её тебе… я видел твои слёзы, и они были слишком настоящими, чтобы это была просто игра. Мэнди отвела взгляд. Её голос дрогнул: — Иногда… я тоже чувствую что-то похожее. Знакомые образы, которых не должно быть. Я… будто вспоминаю, но не могу удержать. Тишина легла между ними, тяжёлая, как занавес после представления. Честер глубоко вдохнул и, словно решившись на опасный трюк, произнёс: — Скажи, Мэнди… ты помнишь что-нибудь о… прошлой жизни? Эти слова будто ударили в пространство. Даже стены шатра, казалось, вздрогнули. Где-то далеко эхом отозвался смех публики — или это всего лишь иллюзия? Мэнди напряглась, её пальцы сжали ткань платья. Она хотела ответить сразу, но губы не слушались. И лишь спустя несколько мучительных мгновений она прошептала: — Иногда… я вижу свет. Тёплый, домашний. И слышу голоса, которые зовут меня по имени… не так, как здесь. И каждый раз, как только я пытаюсь вспомнить, — всё рассыпается, будто пепел в ладонях. Честер наклонился вперёд, его глаза блеснули в полумраке: — Значит, это не только со мной… — Но мы не имеем права об этом говорить, — перебила Мэнди, её голос задрожал. — Это табу. Ты же знаешь… Честер усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья: — Я знаю. Но если мы будем молчать — мы никогда не поймём, кто мы. А я… я не хочу всю жизнь быть шутом без памяти. Мэнди прижала ладони к груди, сердце её колотилось так, что казалось — услышит весь шатёр. Она смотрела на Честера и понимала: он действительно не боится сломать правила. Но этот шаг казался слишком опасным… Внезапно свет шатра дрогнул, и из-за кулис донёсся странный шорох, будто кто-то прислушивался. Оба замерли. Честер шепнул почти неслышно: — Нам придётся быть осторожнее. Мэнди кивнула, сжимая его руку — впервые за всё время. И в этот момент она поняла: их разговор стал началом чего-то, что уже нельзя остановить.