Театр забытых

День начался так же, как и все остальные. Солнце — искусственное, заливало арену тусклым золотом, но ни тени тепла не приносило. Артисты снова репетировали, фантомная публика снова смеялась, а Конферансье, будто ничего не произошло, объявлял грядущие представления. Честер стоял у зеркала и крутил в пальцах шляпу. На вид — тот же весельчак, тот же вечный шут. Но в отражении было что-то не то. Мэнди не сразу поняла — и только потом заметила: когда он улыбался, отражение не повторяло движения губ. Будто зеркало жило своей жизнью. — Всё в порядке? — тихо спросила она, стараясь не привлекать внимания. — Конечно, — рассмеялся он. — Я же жив-здоров, куклу собрали, маску подклеили… можно снова на сцену. Он говорил легко, но глаза не смеялись. Вместо живого блеска — стеклянная ровность. Мэнди знала: он не помнит. Или делает вид, что не помнит. Что было после того, как он ослушался Конферансье — никто не знал. Его просто нашли утром под сценой, бледного, с застывшей улыбкой и алым следом на запястье, похожим на ожог от нити. Вечером артисты разошлись кто куда. Мэнди осталась сидеть у сцены, слушая, как тянется пустота под куполом. Когда все звуки стихли, она подошла к Честеру. Он сидел на ступеньках, рассматривая свою ладонь. — Пойдём со мной, — сказала она. — Куда? — лениво. — Туда, где не разрешают. За шатры. Он поднял взгляд, прищурился. — Малышка, ты хочешь неприятностей? — Я хочу тишины, — ответила Мэнди, и в её голосе прозвучало что-то странное. — Настоящей, не той, что нам дают. Он усмехнулся и поднялся. — Ну, если звезда просит прогулку — кто я, чтобы отказать? За шатрами воздух был другим. Холодный, пахнущий сыростью и чем-то ржавым. Туман стелился по земле, как густое молоко, и Мэнди ловила себя на мысли, что он будто живой — шевелится, вздыхает, двигается вслед за ними. — Странно, — прошептала она. — Я думала, здесь ничего нет. — Может, и нет, — ответил Честер. — Может, мы стоим на границе сцены. Если сделать шаг дальше — публика увидит режиссёрский зал. Он рассмеялся, но Мэнди не улыбнулась. Они шли молча, пока не наткнулись на старую афишу, прибитую к перекошенному столбу. Бумага выцвела, но под слоями пыли можно было разобрать надпись: «Мэнди и Честер — дуэт века. Гастроли по всей империи». Только вместо карнавальных костюмов — обычные лица. Уставшие, человеческие. — Это шутка, да? — выдохнула Мэнди, пальцами проводя по бумаге. — Не думаю, — прошептал он. — Я не узнаю этого человека… но он улыбается точно так же. Дальше — ещё. Разорванные афиши, обломки декораций, и среди них — осколки зеркала. Небольшие, тусклые, но живые. Каждый отражал не их лица, а чужие сцены — залы, аплодисменты, слёзы. — Что это?.. — Мэнди присела, пытаясь разглядеть. — Наши маски, — пробормотал Честер. — Только… без нас. Ветер поднялся внезапно. Он пришёл не снаружи, а будто изнутри тумана. Воздух загустел, белое марево завертелось, и посреди него возникло нечто — высокий силуэт без черт лица, сотканный из света и пепла. Он не двигался, просто стоял, и в его груди тихо дрожал алый огонёк — как глаз. — Конферансье?.. — выдохнула Мэнди. Ответа не было. Но откуда-то из вихря донёсся смех. Сначала тихий, потом — громче. Смех Честера. Тот самый — звонкий, дерзкий, с переливами. Только теперь он звучал искажённо, будто проигрывался на сломанной пластинке. — Это не я… — прошептал он. — Это не я! Туман потянулся к ним. Мэнди схватила Честера за руку, но тот стоял, как загипнотизированный. На мгновение ей показалось, что белый вихрь отразился в его зрачках — и там мелькнула арена, залитая огнём. — Пошли! — крикнула она. — Прошу, Честер! Он моргнул — и будто проснулся. Они побежали. Сквозь густую вату, через холодный воздух, к едва видимому свету шатра. Туман не пытался их остановить, только смотрел, как тянутся их тени. Когда они вернулись, всё выглядело по-прежнему. Арена блестела, публика аплодировала фантомными руками, Конферансье объявлял новый номер. Но воздух пах пеплом. — Никому, — тихо сказал Честер, тяжело дыша. — Ни слова, ладно? Мэнди кивнула. Она всё ещё чувствовала холод в пальцах. Той ночью она не спала. Сидела перед зеркалом, глядя в своё отражение. Сначала — просто себя. Потом — за спиной мелькнула сцена, огни, и Честер, падающий в свете прожектора. Она дёрнулась, моргнула — и всё исчезло. Только на стекле остался отпечаток её ладони. — Почему… — прошептала она. — Почему мы ничего не помним?.. И где-то далеко, за кулисами, что-то щёлкнуло — как натянутая нить, готовая лопнуть.