Театр забытых

Мне снился шум. Не аплодисменты — нет. Настоящий шум, как море, только без воды. Словно тысячи голосов говорили сразу, но я не понимала ни одного. Я стояла на сцене, и небо было низким, будто потолок шатра стал небом мира. Вокруг стояли люди — живые, не фантомы. Их глаза были не пустыми, а настоящими. Они улыбались. Я знала этих лиц, но не могла вспомнить имён. Только одно: я пела. Я должна была петь. Я открыла рот — и услышала себя. Голос звучал так, будто он принадлежал кому-то другому. Чистый, но с надломом, как стекло под пальцами. Я пела мелодию, которую знала с детства, но не могла вспомнить, где учила её. Люди плакали. Один мужчина поднял голову и сказал — «Ты снова поёшь для них, Мэнди?» Я не ответила. Мне казалось, что он говорит не мне, а кому-то внутри меня. Внезапно всё вокруг изменилось. Сцена рухнула, небо потемнело. Люди — исчезли. Остался только свет, ослепительно белый, как око прожектора. В нём стояла девочка — копия меня самой. Только младше, с растрёпанными волосами и заплаканным лицом. — Ты обещала, — прошептала она. — Что я обещала? — спросила я. — Спасти их всех. Своим голосом. Но ты забыла. Я шагнула к ней, но свет погас. Теперь я стояла на пустой улице, застывшей посреди ночи. В воздухе висели афиши — “Космический Карнавал приглашает!” — они шевелились, будто живые. На одной из них было моё лицо. Улыбающееся, идеально нарисованное. Только вот глаза — чужие. Я попыталась содрать бумагу, но под ней оказалось ещё одно лицо. И ещё. И ещё. Сотни одинаковых “Мэнди”, каждая чуть искажённая — то с вырезанной улыбкой, то с заплаткой на шее, то с глазами из стекла. Я закричала. И услышала, как эхо отразилось не от стен, а от зеркал. Вокруг стояли они — зеркала без рам, тянущиеся в бесконечность. В каждом отражении я была другой. В одном — старше. В другом — бледнее. В третьем — вовсе не человеком. Я подошла к ближнему, и отражение улыбнулось прежде, чем я успела. — Пой, — сказала она. — Пока ещё можешь. Я запела. Голос больше не слушался. Он звучал, как шорох стекла, как треск — но я не могла остановиться. Из каждого зеркала начали выходить другие “я” — каждая со своей песней. Они окружили меня, сливаясь в хор, будто весь воздух стал звуком. И тогда из тьмы шагнул Конферансье. Его глаза светились сквозь пустую маску, а голос звучал не из рта, а прямо в голове. — Пой, пока публика слышит тебя, певица, — прошептал он. — Ведь когда сцена умолкнет, останется только тишина. Я не могла двинуться. Он коснулся моего горла, и голос оборвался. Всё стихло. Даже отражения замерли. И тогда я увидела, что под зеркалами — не стекло. Это была вода. Тёмная, неподвижная. И на дне, в глубине, лежали тела. Люди. Артисты. Они спали, как будто ждали сигнала, чтобы проснуться. Я узнала среди них себя. Не нынешнюю — прежнюю. С разбитым микрофоном в руке и следом крови на губах. И я вдруг поняла: это не сон. Это — осколок. …Я не дышала. Вода за зеркалами вдруг дрогнула, и из неё пошли волны — ровные, как биение сердца. Тела под поверхностью медленно поднимались, будто их звала моя песня, и я вдруг поняла, что они поют вместе со мной. Беззвучно. Одними губами. Их глаза — полуприкрытые, уставшие, — поворачивались ко мне. Среди них мелькнули знакомые лица: девушка с блестками на щеках, шут в порванной маске, акробат с перебитой рукой. Я не знала их… но сердце знало. Я чувствовала, что они — до нас. Артисты, которые когда-то уже жили в этом шоу. И вдруг среди них кто-то распахнул глаза. Они были — моими. Я отшатнулась. Из зеркала шагнула та прежняя я, с разбитым микрофоном, с кровью на губах. Она подошла так близко, что я почувствовала запах ржавчины и пыли. — Ты пришла поздно, — сказала она. — Мы ждали, пока ты вспомнишь слова. — Какие слова? — Те, что разрушат музыку. Её голос был тихим, но каждый звук резал уши, будто скрип железа. — Мы все пели, пока не сорвали голоса. Мы пели, чтобы не умереть, — продолжала она. — Но он сделал из нас вечное шоу. Тебя тоже. Я посмотрела вокруг — и поняла, что зеркала исчезли. Теперь я стояла в центре огромного шатра, только без публики. Кресла пусты. Освещение бьёт в глаза. Микрофон в руке тяжелее, чем обычно. И откуда-то сверху звучал голос Конферансье. — Публика ждёт. Почему ты молчишь, певица? Я подняла глаза — под куполом качались нити света, и на каждой висело лицо. Пустые маски с нарисованными улыбками. Они двигались, будто дышали. — Они ждут, — повторил голос. — Кого? — спросила я. — Тебя. Всегда тебя. Ведь без песни — шоу умрёт. И тогда я поняла. Они не публика. Они — тени тех, кто умер здесь. Кто когда-то тоже пел, танцевал, смеялся. Всё это — их шёпот, их остатки, впитанные в ткань шатра. Я сделала шаг назад, но сцена будто жила — под ногами пульсировала, как кожа. Микрофон прирастал к ладони, нить света сползала вниз, к лицу. — Спой, — прошептала я. — Только один раз. И я запела. Но теперь песня была другой. Не чистой, не воздушной — а грубой, хриплой, как будто вырывалась прямо из крови. Звуки разрывали воздух. Маски на нитях начали качаться быстрее, а из-под сцены донёсся гул — как крик, но без слов. И вдруг я увидела, что под светом, за кулисами, кто-то стоит. Тень. Высокая, узкая, с безликим лицом. Он смотрел прямо на меня. — Ты начинаешь вспоминать, — сказал он. — Кто ты? — мой голос дрожал. — Я — то, что было до Конферансье. Голос, что научил его слышать. Он поднял руку, и сцена погасла. Осталась только темнота — но не пустая. В ней шевелились силуэты, как будто из самой темноты делали костюмы для новых артистов. — Мы все пели для спасения, — сказал голос. — Но он поверил, что шоу должно длиться вечно. И теперь зеркало зовёт тех, кто способен его разрушить. — Почему я? — прошептала я. — Потому что ты последняя, кто поёт не для него. Я ощутила боль — будто струны перерезали горло изнутри. Всё закружилось. Я упала на колени, а вокруг послышался шёпот: Мэнди, Мэнди, Мэнди… — сотни голосов, зовущих и умоляющих. И среди них я услышала один тихий — детский. — Не забудь. Когда проснёшься, не смотри в зеркало. Оно уже смотрит на тебя. Белый свет вспыхнул снова. Всё исчезло. Только где-то вдали я всё ещё слышала свой голос — слабый, треснувший, как пластинка на изломе. И на миг мне показалось, будто он звучит не из сна, а из самой арены.