Театр забытых

Мне снилось небо. Такое большое, что от него кружилась голова. Оно было не из ткани, не из краски, не из звука — настоящее. Настолько настоящее, что хотелось дотронуться и убедиться, что оно не упадёт на голову. Я стояла на крыше. Ветер таскал волосы, и в руках у меня был бумажный зме́й — кривой, сделанный из старой простыни и палок. И я смеялась. Мне казалось, если отпущу его, он улетит так же далеко, как мечты, о которых я тогда не знала, что не сбудутся. Но потом всё изменилось. Картинка дрогнула, будто кто-то провёл по воздуху мокрой кистью. И я уже не на крыше — я в пыльной комнате, где пахнет сладким тестом. На столе стоит банка с леденцами, а мама ворчит, что я опять сбежала гулять. — Лайза, — говорит она, вытирая руки. — Ты хоть раз дослушай до конца, прежде чем бежать за ветром. Я смеюсь. Маленькая. Глупая. Сахар липнет к пальцам. Мама улыбается — и всё. Всё снова дрожит, расплывается, как мыльный пузырь. Я просыпаюсь. Воздух липкий, тяжёлый. Шатёр кажется меньше, чем обычно. Я слышу шорох — это Эш и Эмбер ворочаются в соседнем. Наверное, им тоже снилось что-то. Сон… Нет, не сон. Он был слишком отчётливый. Я помнила запах муки, слышала голос, чувствовала вкус сахара. Слишком живо. Я села и уставилась на ладони. Они дрожали. А потом я заметила — на кончиках пальцев блестят крупинки сахара. Белые, как пепел. Днём я рассказала Ориону. Не всё, конечно. Только часть — будто шутя, будто не придавая значения. — Сон, — сказала я. — Наверное. Странный. Он посмотрел так, что мне стало не по себе. — Тебе не кажется, — произнёс он, — что сны стали слишком похожи на память? — Память о чём? — О том, что мы потеряли. Я хотела рассмеяться, но не смогла. Потому что в тот миг вспомнила — рядом с мамой был кто-то ещё. Мужчина в костюме, с блестящей тростью. Он говорил что-то о сцене, о таланте, о будущем. А мама тогда улыбалась, и в её глазах было… что-то тревожное. Дальше всё шло обрывками. Я вижу себя — уже старше. Купол цирка, не карнавала, а настоящего цирка, где пахнет опилками и потом. Я кручусь в воздухе, а внизу публика хлопает. Мама где-то за кулисами. Она всегда боялась смотреть, как я летаю. Я знала: если упаду, всё закончится. Но не боялась. Мне нравилось быть выше всех. Потом — крик. Свет. Тишина. И ничего. Я снова просыпаюсь — уже в карнавале. Звук — чужой, но знакомый. Конферансье где-то говорит вдалеке. «Все артисты обязаны помнить только радость». Только радость. Я иду по коридору между шатрами, и мне кажется, что под ногами — не земля, а доски сцены. Каждый шаг отдаётся эхом. Я останавливаюсь у зеркала, прикрытого тканью. Только на секунду тянусь рукой — и отдёргиваю. Мне чудится, что под тканью — не моё отражение, а мама. Она смотрит на меня и шепчет: «Ты ведь уже летала, помнишь?» Ночью я снова не спала. Эмбер ворочалась, шептала во сне. Эш говорил что-то вроде: «Не уходи за кулисы». А я сидела, глядя на луну — искусственную, светящуюся изнутри шатра. Я знала, что этот мир — не первый, в котором я жила. И, может быть, не последний. Но впервые мне стало по-настоящему страшно, что однажды я проснусь снова — и забуду и карнавал, и маму, и себя. А утром я пошла к арене, взяла канат, взобралась выше всех. Над головами остальных. Там, где воздух холоднее, я закрыла глаза и прошептала: — Если ты смотришь… мама, я всё ещё лечу. И снизу послышалось эхо. То ли от Конферансье, то ли от кого-то другого: — Нет, девочка. Теперь ты падаешь.