Театр забытых

Мне снился дождь. Не карнавальный — не из блёсток, не из сахара, а настоящий. Холодный, колющий, пахнущий железом. Вода стекала по стеклу, а я смотрел, как за окном медленно гаснет город. И странное чувство — будто я кого-то должен был остановить. Но кого — не помнил. На столе — книга. Чернила растеклись от капель. Я вижу своё имя на первой странице, но не могу прочитать — будто буквы утекают с бумаги. Мне было не больно. Просто… пусто. Проснулся я с ощущением, что забыл что-то важное. Это бывает часто. Тело живёт в карнавале, но разум… нет. Он где-то между. Я сел, глядя на потолок. Механизм, который создаёт свет, щёлкал ровно раз в три секунды. Ровно. Ритм, которому подчинён весь карнавал. Иногда мне кажется, что если этот ритм нарушить, всё рухнет. И я рухну вместе с ним. Днём Лайза рассказывала о сне — о доме, о женщине, о сахаре. Она смеялась, но глаза дрожали. Я слушал и думал: «Ты счастливая. У тебя было прошлое, которое пахло хлебом и теплом». А я… Я не помнил ничего, кроме дождя. — У тебя бывают сны? — спросила она. — Бывают, — ответил я. — И что тебе снится? — Тишина. Она нахмурилась, будто не поняла. А я не стал объяснять, что тишина может быть громче крика. Вечером мы с Честером случайно пересеклись у шатра. Он был не один — Мэнди где-то неподалёку пела. Я видел, как он на неё смотрит. Слишком открыто, слишком живо. Таких, как он, карнавал долго не держит. — Говорят, ты видел Конферансье, — сказал он. Я пожал плечами. — Видел. — И какой он? — Такой, каким должен быть тот, кто управляет сном. Честер усмехнулся. — А если сон начнёт сопротивляться? — Тогда его придётся стереть. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Только взгляд стал колючим. И я впервые подумал: может, он опаснее, чем кажется. Ночью я снова вижу дождь. Но теперь — не город, а сцену. На ней стоит человек — мужчина в чёрном плаще, с белой маской на лице. Перед ним — толпа, а за кулисами я. Он поворачивается ко мне. Маска треснута у глаза. И голос… тот самый, от которого дрожит каждый прожектор: — Ты должен наблюдать. Только наблюдать. Понимаешь, Орион? Я киваю, потому что так надо. Он кладёт руку на моё плечо. — Ты родился, чтобы помнить порядок. Без тебя всё утонет в хаосе. И уходит в свет. Я стою один. Потом вижу — на полу блестит кусочек стекла. Я наклоняюсь, беру в ладонь — и в отражении вижу себя. Без маски. Без глаз. Я вскрикнул — и очнулся. Воздух был густой, как сироп. На ладони — кровь. Я, должно быть, сжал что-то острое во сне. На пальцах — мелкие осколки. Настоящие. Я не стал их выкидывать. Спрятал в карман. Утром Конферансье проходил мимо. Я стоял на арене, он остановился рядом. — Ты снова не спал, — сказал он. — Не хотелось. — Потому что боишься? — Нет. Потому что вижу то, чего не должен. Он улыбнулся — той самой улыбкой, что не бывает человеческой. — Значит, ты начинаешь просыпаться. Я не понял, что он имел в виду. Но в его голосе было то же самое, что в моём сне. Тишина. Я долго смотрел ему вслед. И впервые за всё время ощутил — не страх, не тревогу, а странное чувство… будто я — его отражение. И если зеркало треснет, нас обоих больше не станет.