freedom is you

Душное здание, переполненное, кажется, бесконечным количеством не совсем трезвых молодых тел, почти трещало по швам от нарастающего веселья. Музыка вбивалась в барабанные перепонки, и было даже неважно насколько далеко ты стоишь от них, она была везде, и везде от неё тошнило, стробоскопы со сцены, на которую, доблестно нарушив правила, залезли какие-то первокурсники, добавляли эффект полного отрыва от реальности, было тяжело контролировать свои движения и местоположение, что уж говорить о состоянии. Ох, как бы Субин сейчас мечтал оказаться под тяжелым одеялом в своих привычных бежевых стенах, в ставшим резко привычным одиночестве, только его свисающая с кровати голова и какая-то аляповатая игра - идеальная компания на эти выходные. Только вот её разлучили долг и совесть, что-то вроде: “посвящение в первокурсники бывает только раз в жизни”, а сверху Тэхён подбивал тем, что там правда “прикольно”, большой шанс познакомиться и всё остальное, что на самом деле не приносило младшему никакого восторга, но прислушаться к другу второкурснику вроде стоило, тем более он всегда имел возможность уйти с этого “невероятного” праздника жизни. Ну почти. Дверь к выходу была чуть ли не забетонирована плотной толпой во всю развлекающихся студентов, складывалось ощущение, что они уже ничего не видели, не слышали и не чувствовали, полностью отдавшись в руки алкоголю и бессмысленной музыке. Брюнет ещё раз для себя понял, как сильно ненавидит это. Вечеринки. Толпа. Громкая музыка, какие-то грязные поцелуи и танцы на каждом шагу, просто хаос, от которого пробирало не на шутку. К черту всё это. Всем вокруг было хорошо и весело, только, как будто он один не разделял этой эйфории наперебой с алкогольной агонией. Внутри было пусто. Это место не его, этот город чужд, эти люди чужие. Субин упрямо пробирался сквозь студентов, стараясь всё таки не толкать никого, не наступать на чужие беспорядочные ноги, однако получал он гораздо больше нелепых увечий в ответ на свою аккуратность. Дверь даже не видно, а юноша уже чувствовал, как тяжесть от сопротивления течению тянула его вниз. С его губ срывалось усталое нытье, пока кто-то резко не схватил его за запястье и не потянул упрямо в сторону. Сила присутствовала, но она не была намеренно грубой, и это было ясно, большой палец вдруг успокаивающе очертил кожу на запястье Субина. Первая секунда паники прошла, сменившись на понимание мягкости ведущей руки, трезвости ведущих ног и знакомости. О, он точно знает эту худощавую кисть и длинные элегантные пальцы. Только откуда? Стоило лишь поднять глаза, как в глаза акцентом врезался яркий синий цвет, пока осознание, кто перед ним не ударило в голову и сердце снова забилось в режиме самосохранения.

Не может быть.

Брюнет не был уверен не плыли у него глаза на пару с мозгом от усталости и непривычной обстановки, но эту спину он не мог спутать. Только шестеренка застряла, заскрипела у него в голове, как его тут же обожгла ночная прохлада. Неужели он чувствует свежий воздух, удушье пропало разом. Его глаза слегка расслабились после постоянных вспышек в здании, здесь только тоскливо бледный свет фонарей и один человек, севший на холодную ступень, он вновь вернул его волнение. Непонимание и тревога сковывали тело, в голове скопилось миллион слов и вопросов, только вымолвить что-то не поворачивался язык, точно проклятье. – Присядешь? – Ёнджун вскинул на него абсолютно безобидный взгляд снизу вверх, похлопывая по месту рядом, а затем не спеша потянулся во внутренний карман джинсовки. – Бля-ять… Зажигалку забыл, – резкое огорчение разлилось по воздуху, а Субин замер. Он не верил, что видел его здесь и сейчас. Немыслимо. Только спустя секунду, когда с задержкой смысл чужих слов дошли до его ушей, он потянулся к своей толстовке, чтобы робко протянуть потертую и почти пустую зажигалку. – Воу? Не знал, что ты куришь теперь. Спасибо большое, – синеволосый изогнул бровь в искреннем изумление, пока его неприлично худые пальцы доставили такую же тоненькую сигарету. Как бы услуга за услугу. Сверток медленной смерти был миленько вытянут перед лицом Субина. – Будешь? Брюнет в свою очередь лишь коротко кивнул и принял маленький презент, зажал между губами, всё так же иногда с полным непониманием поглядывая на своего резко появившегося собеседника. – Я тоже не знал, что ты здесь будешь, – отвечал на немые вопросы Ёнджун, глядя на зажигалку, что ещё отдавала фантомным теплом чужих рук. – Но, я давно хотел сюда поступить, просто не рассказывал, а оно видишь как, – грустный смешок выпал с сухих губ, – получилось… Чхве не смотрел за тем, как загоралось пламя в руках синеволосого, не смотрел, как тот элегантно делает первую затяжку с тяжестью в груди, он смотрел на глаза, искрящиеся то ли от разбившихся на небе звёзд, то ли от вырывающейся наружу влаги, но не глядящих в ответ. – Ёнджун… Мы не виделись три года. О боже. – Думаешь, я не знаю? И не считал? – синеволосый стряхивал пепел с легкой раздраженностью, только вот он сам не понимал на кого он больше злится. На это напоминание, или на себя. – Да ну… Не верю, – Субин, как в бреду качал головой, не отрывая глаз от человека, сидящего рядом с ним. – Я тоже… Крайне не верю в эту встречу, но она случилась, да ведь? Этому было суждено случится. Или просто кто-то очень этого хотел. – Погоди, ты реален? Просто ахринеть, – Чхве тут же полез с заворожением касаться чужих в очередной раз окрашенных волосы, дабы убедиться, что он точно не бредит, под беззаботный легкий смех старшего, отпиравшегося в шутку. – Цвет точно такой же… – Да. Такой же, когда мы только познакомились, – смущенное выражение лица не заставило себя ждать. – Не знал, что заучки умеют так говорить, – фраза не успела быть законченной, как тут же в его плечо прилетел неслабый кулачок, это не было больно, скорее неожиданно. – Ай! Ладно-ладно, нехилый у тебя стал удар. Я всё таки полагал, что ты будешь сильно злиться на меня… Но на свой страх и риск решил спасти одного социофоба от вписки. – Ты просто дурак, такой придурок, Ёнджун, – продолжил легонько пихатся Субин, жалобно поджимая губу, влага скапливалась в его глазах, но он правда старался держаться изо всех сил, чтобы не показаться глупым. – Я так по тебе скучал, идиот. Конечно я злюсь… Но я больше скучал. Парень через мгновение прильнул к чужой груди, заключив чужое податливое и мягкое тело к объятиям, почти зарываясь в чёрную майку носом, подобно крошечному щеночку, прижимаясь всё сильнее. Это был простой, самый просто человеческий жест, но в нем была вся невысказанная нежность и тепло. Они оба уже совсем забыли про какие-то сигареты - глупые взрослые штучки, иллюзия снятия стресса. Здесь и сейчас, стискивая друг друга, они по настоящему забыли о всём, что бушует вокруг, что за дверью где-то шумят люди, и бешеная вечеринка набирает обороты веселья. Им всё это не нужно. Субин сжимал в кулаки чужую джинсовку на спине, не осознано хватался за нее, так словно её собственник вот-вот исчезнет, рассыплется, стоит ему только неровно вздохнуть рядышком. Но Ёнджун рядом, реальный, такой настоящий. Теперь. В это не верилось даже, когда ткань намокла от скатившейся слезы, ему ведь точно не размазали мозги на вечеринке, что он сейчас просто придумывает себе желаемые сюжеты, так ведь? А Ёнджун не растерялся, наоборот, растворялся в этом притоке, который так давно хотелось ощутить на себе, его пальцы бережно окунулись в чужие темные волосы, такие шелковистые и ещё совсем нетронутые, живые. Субин всегда был и есть полная противоположность Ёнджуну во всем, но тем не менее их объединяло многое, как минимум молчаливый трепещущий трепет в груди, принадлежащий исключительно друг другу. Честно, синеволосый сидел с замиранием, чувства били через край. Хотелось сделать что-то импульсивное, поднять чужую мордашку, осыпать ласковыми фантомными касаниями губ, чтобы это не значило для Субина, ему так желалось просто выместить всё кипящее внутри от искреннего обожания, но тихий, такой мирный голос прервал его бушевания. – А как же… Родители? Они разве не были против, чтобы ты возвращался в Сеул? – Я разорвал с ними всё, – твёрдо ответил старший, продолжая массировать чужую кожу головы, он буквально ощущал, как брюнет потихоньку таял у него в руках, это было самым приятным ощущением на свете, с учётом, что гладили даже не его самого, что он даже забывал о том, какие серьезные вещи говорил прямо сейчас. – Но? – Просто взял, и уехал. Нашел работу давно, подкопил и попрощался, рассказав им всё о себе… – Поразительно, Ёнджун… Это смело, ужасно смело. – Спасибо большое. Зато теперь я на в месте, в котором мне вроде бы даже рады, – нервно усмехнулся старший, наблюдая из полуприкрытых глаз за сочувствующим выражением лица Субина, что почти лежал у него на коленях, продолжая обнимать. Очаровательно. Сердце уже забыло, какого так сильно биться, так сильно испытывать удушающие счастье из ниоткуда. Они ведь не виделись целых три года, а чувство, будто никогда не расставались, по крайней мере такие ощущение были у Ёнджуна. – Я теперь на интересном факультете и могу не переживать за то, как мне нужно жить, чтобы угодить родителям - свобода! – Ты очень сильный, ты знаешь? Я бы никогда так не смог… – В любом случае я не должен терпеть, что мне просто запрещают любить, – намного тише произнёс Ёнджун, пытаясь забыться в волосах Субина, нежели в этой теме. И он был действительно благодарен, когда брюнет сменил тему. – Ты ведь поступил на худфак? – Нет, – голос стал звучать еще тише и тоскливее. – Я перестал рисовать, когда переехал. Мне, кажется я вообще перестал что-либо делать. – Субин резко поднял свою голову, пораженно смотря на синеволосого, – этим переездом родители отобрали у меня всё, что я так любил. Буквально всё. – последние слова звучали уже почти неслышно, старший говорил это неосознанно, забыв, что Субин находится буквально в нескольких сантиметрах от него, с приоткрытым ртом. – Но как же… Ты невероятный художник, Ёнджун, – брюнет приподнялся, чтобы заглянуть в чужие темные, добрые глаза. Родные складочки у век от активной жестикуляции, так хотелось разгладить их нежно своими холодными пальцами. Субин кусал губы, чтобы не расплакаться, пока это кошачье лицо было перед ним и тоже находилось на грани своих эмоций. – Я так скучал, Субинни… Это были страшные три года. Ужасные, когда я даже не мог узнать, как ты, написать тебе хоть что-то, – слёзы сами вырвались на волю, позволив сломать прежний спокойный голос, заставив его содрогаться и рушится в не своих теплых руках. В голову брюнета приходила ужасающая картина, составлялся пазл, который рушил всё его понимание о произошедшем ранее, любое представление. Он знал Ёнджуна с младшей школы, наблюдал за каждым ярким изменением в его внешности и всегда это поддерживал, осыпая непривычными для самого брюнета комплиментами, они делили вместе плейлист, путь до школы и обратно, проводили вместе праздники, изначально, потому что старший часто попросту их не праздновал с родителями, но семья Субина всегда приглашали его к себе, так и образовалась теперь эта традиция. Они всегда проводили вместе день влюблённых, плюясь в милые парочки их класса, не обращая внимания на то, что сами друг другу вырезали по ночам кривые валентинки. Десятки бессонных ночевок, потому что уходить не хотелось, да и спалось так намного спокойнее. Их связывало почти всё, они сами добровольно привязали себя толстой бечевой друг к другу, не называя это никак, не обозначая, потому что попросту не знали таких слов, не разбирались в них, но чувствовали и чересчур много думали, когда находились по отдельности. Субин знал его до тех пор, пока тот не оставил у двери печальное, прощальное письмо, он уезжает, ему искренне жаль оставлять Субина, ему больно. А брюнет в свою очередь воспринял это как блеф и предательство, потому что старший не брал трубок, ни отвечал на сообщения, он просто ушел, оставив после себя письмо и огромную дыру в юноше.

“почему не попрощался лично?”, “не сказал об этом заранее?”, “он сбежал, он ушел и давно этого хотел”, “ неужели он притворялся?”

Субин продолжил учится, продолжил жить и даже вроде заводить знакомства, но всё было не тем, чужеродным, не заполняющим. Он давно перестал слушать музыку по пути, не отмечал день святого валентина и давно перестал появляться на праздники к родителям. Злость давно сменилась непониманием, вопросами, тоской и глубокой печалью, потому что где-то в глубине он был уверен, что Ёнджун не сделал бы больно брюнету, он очень хотел бы в это верить. Только вот Субин не знал, что крылось за этим расставанием, он примерно понимал в каких отношениях находился Ёнджун со своими родителями, но чтобы настолько. Чтобы старшего увозили в другую страну, где он совсем одинешеньки, отрезали его от прошлого круга общения, только потому что увидели угрозу в его влюблённости в лучшего друга. Ведь так опасно любить. Просто любить. Они думали вылечить его, отвязать от Субина, ведь так всё встанет на свои места. Но Ёнджун послал всё к черту. На самом деле ещё с того момента, когда оказался в Америке, он готовился к тому, чтобы не зависеть от родителей, чтобы вернуть то, что ему дорого. И вот он здесь. Он в объятиях человека, которого любит, он ощущает его большие ладони, сжимающие края джинсовки, видит слезящиеся пуговки, разбивается на части, потому что не верит, что у него получилось, он видит Субина, он может быть рядом и ничто ему не помешает делать это всё время, пока сам брюнет не откажется от него. – Я очень боюсь говорить эти слова, – дрожащий голос уходил куда-то вглубь, Ёнджун буквально рассыпался на части, насколько больно это было, настолько это было хорошо в нужных руках. – Ёнджун… Пальцы Субина аккуратно взяли чужие раскрасневшиеся мокрые щеки, большим пальцем он стирал слезы, гладил по щекам, не отрывая глаз, вглядываясь в их глубину, в то, сколько прожитой боли там было. Младший приблизил свое лицо и не торопясь, прислонился своим лбом ко лбу Ёнджуна, размеренно дыша, уже закрывая свои намокшие глаза. Мгновение, нежное переплетение, их губы слегка прикоснулись друг к другу, как лепестки ласковых лилии, они мягко прижались друг к другу, ощущая нахлынувшие тепло, забвение, их близость. Ёнджун не мог удержаться, чтобы не прикоснуться к лицу младшего взаимно, скользнуть бережно по лицу, поглаживая щеку так, словно пытаясь запомнить каждую черточку лица. Он притягивал его ближе, чтобы затем робко отдалиться, и снова встретится губами, как необходимость, как кислород, как признание. Это касание переполнено противоречивыми эмоциями: нежность, невероятная печаль и не остывшая детская любовь. Грусть, как ностальгия по чему-то давно ушедшему. Но они прямо сейчас здесь, хватаются друг за друга, как за необходимость, отдают всю свою любовь, потому что ещё давно хотели этого. Их губы аккуратно расстались, оставляя после себя ожог поцелуя и касаний на щеках. Всё казалось эфемерным, ненастоящим, до смешного счастливым. Неужели у чего-то бывают хорошие концы. Только об этом и мог думать Ёнджун, только о том, как ему было хорошо и любовно рядом с Субином, как он рад видеть такую же глупую, детскую улыбку на его лице, эти очаровательные ямочки, что часто приходили к нему во снах. Что-то укололо в груди, и ему захотелось делать этого мальчика, похожего на кролика, счастливым, как можно чаще, насколько это возможно вообще. – Я давно перестал… Но знаешь, я хочу рисовать твои руки, твои ямочки на щеках, я бы хотел читать твои мысли, и ни о чём больше не думать правда… Ты всегда что-то меняешь во мне, Субин. Это так глупо звучит, да? – уже слегка весело шептал Чхве, чтобы это услышала только его любовь и миллиарды завидующих им звёздочек на небе. – Я побью тебя ещё раз, если ты продолжишь доводить меня до слёз тем, какой ты прекрасный, – показательный шмыг носом. – пожалуйста больше не оставляй меня никогда. Я правда тебя не отдам. – Тебе не кажется, что эта туса ужасно тухлая? – Ёнджун не будет говорить о том, что просто хочет найти им более уютное и теплое место для сотни новых мягких поцелуев, без лишних глаз, без лишнего шума. Вот она, такая родная хитрющая до боли красивая улыбка, только с тоскливыми глазами, желающими наверстать упущенное, в них множество искр, столько молчаливого понимания и любви, брюнет никак не мог заставить своё сердце биться меньше. Ёнджун снов коснулся чужих щек и ощутил жар, покраснений почти не было видно в свете уличных ламп, но ощущалось прекрасно, и он расплылся в улыбке еще больше, ему очень нравилось наблюдать за невинным, краснеющим удивлением младшего. Одно из любимых занятий, смущать, да стеснять, как же давно он этого не видел. – Да… Ужасная тусовка, – сквозь свои поднявшиеся уголки губ, бубнил брюнет. – Я так и знал, что тебе не нравится, видишь, как хорошо тебя знаю. – Ты слишком самодовольный. – Есть за что, правда? – уже поднимаясь, кокетливо промурчал Ёнджун, протягивая свою ладонь вредному Субину. – Ну же, Бини-и, скажи, какой у тебя классный хён, скажи, что больше тусовок тебе нравится целоваться с ним. – Мы на первом курсе вместе! – Но я ведь всё равно старше, умник, и похоже ты не стал отрицать другой части предложения. – его голос звучал победно, особенно, когда парень снизу всё таки вложил свою руку в его ладонь. Старший поднял его с холодных ступенек, не отпуская чужой руки, в его планах не отпускать её, пока они не перейдут порог его квартиры, а второй в свою очередь, кажется был совсем не против. – Я просто ещё не успел… – То есть хочешь сказать, что сам поцеловал, и самому не понравилось? – Замолчи пожалуйста! Понравилось всё… Не кричи так, – смущение нахлынуло на бедного мальчишка, как из ведра воды, он стеснительно опускал голову, бубня про себя последние слова. Ночь была окрашена столькими очаровательными красками, жёлтый свет фонарей мог отдыхать в стороне по сравнению с тем, как звучал звонкий влюблённый смех двух юношей. Им точно намного веселее, чем было на вечеринке, что осталась за их тощими спинами. Они ещё не знали, но точно предвкушали, как за эту ночь их переполнит теплота нежных прикосновений, сколько раз их губы столкнутся в ласковых поцелуях, сколько раз Ёнджун оставит ими обжигающий след на ямочках, а Субин под глазами. Они исцелуют друг друга до смерти, заобнимают до полуобморока, будут смеяться до бабочек в животе, и уснут, мирно сопя, под какое-то бессмысленное дешевое шоу на телевизоре. И это будет самая спокойная, самая добрая и чудесная ночь за всю их юность. Двоим влюбленным дураком ещё нужно столько наверстать.