Муза моего сердца

–Чëрт возьми, Энджел, да что с тобой не так!? Ярость, исходившая от Валентино, была почти осязаемой, густой и едкой, как смог. Воздух в просторном кабинете казался раскаленным докрасна. Его голос, низкий и хриплый от сигар не кричал, а скорее вгрызался в тишину, заставляя вибрировать стеклянную поверхность стола. — Это уже ни в какие ворота не лезет! С резким, сухим шлепком, на полированное дерево приземлилась стопка бумаг. Это были документы об устройстве на работу и, что более важно, об увольнении. Толстый файл, видимо, досье на несчастного, в двухкратном размере — свидетельство не просто об ошибке, а о системном сбое. — Это был пятый фотограф за год!!! В кресле напротив, похожем на дизайнерский арт-объект из хромированной стали и белой кожи, сидел Энджел. Он не съежился, нет. Он откинул голову на подголовник, отводя взгляд в панорамное окно, за которым простирался безразличный бетонный пейзаж Нью Йорка. Его идеально подведенные губы надулись в обиженную, почти детскую гримасу, но в глазах, скользнувших в сторону начальника, плескалось не сожаление, а лишь некое довольство собой. — Я не виноват в том, что они все распускают руки! — парировал он, и его голос звучал высоко и звонко. — А этот вообще перешëл все границы дозволенного!! Судя по тому, как налились кровью глаза Валентино и как напряглись жилы на его шее, он был готов придушить Энджела прямо здесь, не вставая с кресла. Единственное, что останавливало его снова и снова — не призрачная человеческая привязанность, а холодный расчет. Расставаться со столь крупным заработком, который приносил этот капризный и требовательный парень, было бы финансовым самоубийством. Пусть и очень соблазнительным в данный момент. — Amoré, — прошипел Валентино, делая паузу, чтобы взять под контроль дрожь в руках. Он произнес это ласковое прозвище с такой сладкой, липкой ядовитостью, что по коже побежали мурашки. — Я всë понимаю, твои... принципы. Но нахуя нужно было ломать ему руку!? Он приблизил свое лицо к Энджелу, и тот почувствовал запах дорогого парфюма и пропитанной дешевизной власти. — Мне пришлось заплатить за поездку в травмпункт, лечение, да ещë и сверху за доставленные неудобства, — он говорил сквозь стиснутые зубы, — а ты ведь знаешь, как я сильно не люблю тратить деньги на такую ерунду! — Ну так найди такого, который не будет при первой возможности лезть ко мне в штаны, не заплатив! — Энджел резко повернул голову, его белые локоны качнулись. — У меня вообще-то тоже есть достоинство! Раздался резкий, сухой треск. Пластиковая ручка в массивной ладони Валентино разлетелась на мелкие щепки. Мужчина резко, как пружина, вскочил со своего места. Он был намного выше и массивнее. Обеими руками он вцепился в шиворот дорогой шелковой блузы Энджела, приподнимая его с кресла. — Слушай сюда, ты чëртова... В этот момент, будто по сценарию спасительной мелодрамы, в дверь постучали. Три четких, вежливых, но настойчивых удара. Наверное Вокс, кто же ещë посмеет отвлекать Валентино посреди дня. И магия подействовала. Гневная маска на лице Валентино мгновенно осыпалась, уступив место маске холодной, почти скучающей усталости. Он не оттолкнул Энджела, а просто разжал пальцы, и парень шлепнулся на пол, на дорогой персидский ковер, с глухим стуком. – Ладно, – Валентино уже поправлял манжеты своей безупречно сидящей рубашки, его голос снова стал ровным и деловым. — Будет тебе новый фотограф. Он бросил на Энджела, все еще сидящего на полу, взгляд, полный обещания и угрозы. — Но ты это отработаешь. И ты прекрасно знаешь как. ————— Исполнение обещания не заставило себя ждать . Уже на следующей неделе в его расписании красовалась чужая, нарочито небрежно вписанная запись о съёмке. Место действия вызывало недоумение: студия на отшибе, на другом конце города, с припиской, будто бы новый фотограф «предпочитает работать в уединении». Что ж, видимо, за комфорт приходится платить отдельно. Как будто той цены, что Энджел уже заплатил собственной глоткой, было мало. Такси высадило его у пункта назначения — невзрачного, тонущего в серости здания, застрявшего где-то между восьмидесятыми и девяностыми. Его встречали обшарпанные стены, украшенные сетью трещин, и покоробленный железный забор, с которого клочьями слезала когда-то чёрная краска. Из-за ограды проглядывал жалкий клочок былого садика, где единственной, едва теплящейся жизнью цеплялась за существование старая яблоня. Весь дом дышал усталостью и видел куда лучшие дни. Какому же конченому пришло в голову устроить здесь фотостудию? В белокурой головушке, отточенной годами светских улыбок и притворства, на мгновение блеснула трезвая, холодная мысль: "А может, нахер всё это? Пока не поздно. Тот парень… он ведь был не так уж и плох...". Но тело уже действовало на автомате. Пальцы сами нажали на потёртую кнопку звонка, Пути назад не осталось. Из-за двери донёсся тяжёлый, неспешный топот, сопровождаемый невнячным, недовольным бурчанием. Щёлкнул замок, и створка распахнулась, впустив облако спёртого воздуха, пахнущего пылью и одиночеством. — Ты опоздал на двадцать минут.— прозвучало сухо и без эмоций, словно констатация факта. Перед ним стоял мужчина, чей возраст можно было смело определять как "за сорок". Он был чуть ниже Энджела, но его плечистая фигура казалась весьма впечатляющей. Хмурое, но на взгляд Энджела довольно симпатичное, мужественное лицо. На нём была рубашка, которую, казалось, погладили второпях,запять минут до выхода, прямо на себе – заломы ложились не по форме тела. Всё в нём, от взгляда до небрежности в одежде, кричало о закоренелом холостяке. И алкоголике, — ум Энджела тут же зафиксировал небрежно поставленные в углу коридора пустые бутылки, стоящие там как памятник чужому распаду. Довольно странно видеть их, неужели пьëт прямо на работе? "Ëб твою мать, Вал, чёрт бы тебя побрал" – пронеслось в голове. Похоже, тот постарался выбрать самую убогую и дешёвую шарашкину контору во всём Нью-Йорке, решив таким изощрённым способом преподать своему "актёришке" урок за излишнюю привередливость. Но увы, второго такого "снисхождения" от босса ему точно можно больше не ждать, поэтому следует затолкать своë никому не нужное мнение как можно поглубже и повиноваться. —Хэй, я не виноват в том что даже грëбанный таксист заблудился пока мы добирались до сюда! Мужчина напротив агрессивно вздохнул, словно слышал эти слова уже не впервые. –Проехали, хватит уже стоять как столб, иди за мной. – так называемый фотограф провел его дальше, в просторное помещение, которое резко контрастировало с убогим коридором. Здесь была практически идеальная чистота, а мощные софтбоксы и камера на штативе говорили о весьма дорогом и профессиональном оборудовании. Это была не студия, а переоборудованный лофт. Белые стены, голый бетонный пол, и ни намёка на уют или творческий беспорядок. Здесь царил холодный, почти милитаристический порядок. Он остановился и оценивающе профессиональным, и даже каким то весьма скучающим взглядом прошëлся взглядом по предстоящей модели. – Раздевайся. Гримерки нет, меняйся тут – бросил мужчина, указывая на ширму в углу. Его тон не допускал возражений. — Оборудование не ждет чьих-то капризов. Энджел, всё ещё с каменным лицом, скрывающим внутреннюю бурю, шагнул за уродливую ширму. Сегодняшний брифинг звучал почти как отпущение грехов: никаких экстремальных поз, никаких эротических и слишком откровенных нарядов. Всего то несколько кадров для обложки новомодного фешн-журнала. И, о чудо, даже в одежде. Невероятная щедрость со стороны Валентино. В этом был какой-то подвох, но Энджел цеплялся за эту соломинку, как утопающий. Сделав глубокий вдох, который тут же наткнулся на преграду, он закончил возиться с тканью и поднял глаза на зеркало в полный рост. Его собственное отражение, подёрнутое лёгкой дымкой времени на потёртой поверхности, смотрело на него с безмолвным укором. Чёрное платье. Узкое, как саван, с дерзкими вырезами по бокам, обнажавшими бледную кожу. Оно было сшито так, будто кто то хотел сэкономить на каждом сантиметре ткани, впиваясь в рёбра и сковывая каждое движение. Каждый вдох давался с усилием, превращаясь в короткое, поверхностное движение груди. В голове тут же отозвался приторно-сладкий, ядовитый голос: "Ты слишком поправился, amorcito. Никто не захочет тебя в таком виде". Это была его новая реальность. Диета, жёсткая и бессмысленная, ведь весы уже давно показывали цифры ниже нормы. Но кто посмеет жалеть ходячую секс-куклу? У неё не может быть сломанных деталей, потёртостей или лишнего веса. Он сам выбрал этот путь, сам протянул руку за блестящей мишурой в ловушку. Значит, теперь оставалось лишь стиснуть зубы, заставить своё тело изгибаться и улыбаться, и делать так, как велят. Это была простая, неумолимая арифметика расплаты. Верно..? Выйдя из-за укрытия, Энджел расправил плечи и натянул на себя уверенную улыбку. Пройдя мимо фотографа, он показушно подмигнул ему и отправил воздушный поцелуй. Тот в ответ оглядел его взглядом, лишенным каких либо эмоций. Ни восхищения, ни отвращения — лишь холодный анализ. На столько гордый значит? –Становись за метку. — указал мужчина на призрачно-белый крест, выцветший на потертом полу. Голос его был ровным и монотонным, словно стук капель воды по жестяной крыше — безжизненный и методичный. Энджела, сквозь привычную маску легкомыслия, начинала пронзать стальная игла удивления. Такая прямолинейность, лишенная и тени подобострастия или фальшивого восхищения, была ему в новинку. Однако годы вымуштрованной дисциплины заставили ноги сами собой выполнить приказ. Он прошел к отметке с преувеличенной, почти шутовской грацией. Мужчина неспешно приблизился к камере. Его движения были выверены до миллиметра, лишены суеты — точные и экономные, как у хирурга, готовящегося к вскрытию. Раздался щелчок затвора — сухой, бездушный. –Повернись к свету. Вот так. Еще щелчок. Резкий, как удар бича. –В другую сторону. Да не так! Ты совсем глухой, что ли? Вот теперь это стало возмутительно. Это уже было за гранью. Его, звезду, кумира миллионов, того, чье имя сводило с ума толпы, поправляли как последнего статиста, как мальчика на побегушках! Горячая волна ярости подкатила к горлу, сдавив его. Хуже унижения быть не может. Как он смеет? Как этот затворник в застиранной рубашке смеет так обращаться с самим Энджелом Дастом?! –Хей, да ты вообще в курсе, с кем сейчас имеешь дело!? – вырвалось у Энджела. Его голос на мгновение сорвался на высокую, гневную ноту. Фотограф медленно отвел лицо от видоискателя. Его взгляд, тяжелый и усталый, уставился на Энджела, будто рассматривая редкий, но не особо интересный экспонат. –Да, да, да, – он отмахнулся, словно от назойливой мухи. – Тот самый великий и прекрасный Энджел Даст. Я видел ролики с тобой. Ирония, густая и едкая, повисла в воздухе. Но под ней Энджел, к своему удивлению, уловил нечто иное — не лесть, но… любопытство? Им овладел азарт, желание раскусить этого странного типа, заставить его если не восхищаться, то хотя бы признать его талант. –Ну, и как тебе? – поинтересовался Энджел, вкладывая в голос все свое обаяние, весь наработанный арсенал кокетства. Мужчина на секунду задумался, его взгляд скользнул по Энджелу с головы до ног –оценивающе, холодно, без тени волнения. –Пластиковее и бездушнее куклы я еще не видел... Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие бритвы. Они достигли цели, поразив больнее любого физического удара. Нет, ну он вообще охренел в конец. Как? КАК он смеет оскорблять его актерскую игру, его искусство, стоя прямо перед ним, лицом к лицу?! Возмущение, жгучее и яростное, вскипело в груди. Энджел уже открыл рот, чтобы излить на этого высокомерного урода весь свой гнев, все свое презрение, высказать все, что он думает об этой конуре и еë владельце... –...но в тебе есть потенциал. Тебе лишь нужно направить его в нужное русло. И все. Воздух вырвался из легких неслышным свистом. Готовые сорваться слова застряли комом в горле. Гнев, еще секунду назад такой яркий и ослепительный, разбился о ледяную гладь этих слов и бесследно утек сквозь пальцы. Он стоял, глупо разинув рот, чувствуя, как его разум тщетно пытается переварить этот абсурдный парадокс: сначала –унизительная пощечина, а следом –сбивающая с толку, двусмысленная надежда. – Хватит дуться как обиженный ребенок. Твое возмущение — это первая и единственная искренняя эмоция, которую я от тебя увидел. –И... и в какое же "русло" ты собираешься меня "направлять", умник? — голос Энджела прозвучал тише, потеряв свой вызывающий металл. В нём слышалось неподдельное, настороженное ожидание. Как будто на сеансе у психолога, а не на фотосессии, честное слово. –Знаешь, мне без разницы на то что ты там сейчас выкинешь, толпы идиотов будут пускать слюни на тебя в любом виде, а мне уже в любом случае заплатили. Но вот нравится ли то что ты делаешь самому тебе... Как знаешь, парень. Энджел сделал глубокий, прерывистый вдох. Он закрыл глаза на секунду, отсекая уродливый, кричащий лик Валентино, возникавший в воображении, отсекая требовательные взгляды камер на обычных съемках, отсекая даже собственное отражение в зеркале. А потом открыл. И посмотрел прямо в объектив. Как... просто человек. Уставший от сложностей этой жизни, и все еще живой. Он позволил плечам расслабиться, а взгляду — опустошиться, отразив ту самую бездонную тоску, которую он так тщательно скрывал. Раздался щелчок. Не сухой и бездушный, а на этот раз... веский. Значимый. Мужчина напротив не произнес ни слова одобрения. Но он снова посмотрел в камеру. И сделал следующий кадр. А затем ещë один. Смена позы, и ещë один кадр. И так на протяжении часа. В какой то момент Энджелу стало так легко, что тот с головой погрузился в работу, отпустив все былые переживания и тревоги. — Довольно, думаю этого достаточно. А ты весьма неплохо справляешься. –––– — Эй, У тебя есть что-нибудь выпить? — голос Энджела прозвучал весьма устало. — Чувствую себя как выжатый лимон, блять. Я не перенесу сегодняшние ночные съемки у Вала в трезвом состоянии. Фотограф, не глядя на него, наклонился и из-под стола, заваленного фототехникой, достал бутылку виски. Не самую дешевую, но и не вычурно дорогую — практичную, как и все, что его окружало. — Обижаешь, парень, — он хрипло хмыкнул, откручивая крышку и протягивая Энджелу тяжелый стеклянный стакан Энджел налил себе солидную порцию и залпом опрокинул ее. Алкоголь обжег пищевод, но тут же разлился по телу успокаивающим, тяжелым теплом, смывая остаточное напряжение. Он с глухим стуком поставил стакан на стол и облокотился на него. — Ха, — сипло выдохнул он. — Хранишь такое добро на работе? Не боишься, что начальство застукает? — Начальству плевать, чем я тут занимаюсь, лишь бы был на рабочем месте Энджел снова протянул стакан. Вторая порция жгла уже не так сильно, растекаясь приятной дымкой, размывая острые углы тревоги. Энджел смотрел на него сквозь эту дымку — на ссутуленные плечи, на сильные, но иссеченные мелкими шрамами руки, на усталое, некрасивое и вдруг ставшее бесконечно интересным лицо. — Слушай, а я ведь так и не узнал...как тебя зовут вообще? Мужчина помолчал, глотнув виски. — Генри. Генри Скайлар. — Генри... — Энджел растянул имя, будто пробуя его на вкус. Он томно перевел взгляд с его рук на лицо, и в голосе, против его воли, проскользнули знакомые, соблазняющие нотки. — Мм... Такой мужчина... и свободен? Генри медленно поставил свой стакан. Он поднял на Энджела тяжелый, пронзительный взгляд, в котором словно не было ни капли заинтересованности в данном разговоре. –Не заинтересован в этом. Я давно утратил возможность любить. Его слова, повисли в воздухе, пронзая алкогольную дымку. На это Энджел лишь тихо хмыкнул и опрокинул очередной стакан виски. Что ж, могло быть и хуже. Довольно приличная студия, фотограф знает своë дело, да ещë и хороший собутыльник. И кажется он абсолютно не заинтересован в нëм в сексуальном плане... Хах, такой мужчина, и не заинтересован? Это даже немного ранит. Но разве не ради этого он здесь, ради душевного спокойствия о том, что его не облапают при первой же возможности? Кажется Энджел собирается наступить на те же грабли, что и всегда. Ну и к чëрту, возможно после он обязательно пожалеет об этом, как множество раз до этого, но его искренне заинтересовал таинственный и одинокий фотограф.