Муза моего сердца

Застывший в воздухе дым сигарет был густым и едким, как само напряжение, витавшее в студии. Стрелки часов неумолимо приближались к одиннадцати, а съемочная площадка, что должна была кипеть работой с десяти, пребывала в гнетущем бездействии. Валентино метался из угла в угол, его длинные пальцы в очередной раз поднесли сигарету к губам. Напротив, в режиссерском кресле, Трэвис лихорадочно перебирал листы сценария, будто в них можно было найти ответ на вопрос, где же пропадает главная звезда. — Где эту шлюху носит... — шипел Валентино. — Клянусь всеми чертями, я пристрелю его, как только он...! Его гневную тираду прервал резкий скрип распахивающейся двери. В проеме, опираясь о косяк, стоял запыхавшийся Энджел. Его грудь вздымалась, а в широко распахнутых глазах читалась отчаянная мольба. –Простите, я... прошу прощения, я...! Ярость на лице Валентино растаяла с пугающей скоростью, сменившись маслянистой, сладкой улыбкой. Его голос так и сочился ядовитой вежливостью — Ээнджи, вот и ты, кексик мой. Можно тебя на минутку?.. Но на этот раз привычная игра не сработала. Энджел прекрасно знал, какая расплата следует за этим сладкоречием. Он прошел к гримерке, как приговоренный, бредущий на эшафот. Каждый шаг давался с трудом. Ручка двери повернулась с тихим щелчком, звучавшим как приговор. Выхода не было. Энджел инстинктивно отпрянул, хотя прекрасно понимал — бессмысленно. — Вэл, я... я все могу объяснить! — Ответом стал оглушительный удар, оставивший на белой коже багровый отпечаток. Затуманенный алкоголем разум не успел среагировать на следующую пощечину. Энджел рухнул на пол, в глазах потемнело. — Скажи-ка мне на милость... — Валентино стоял над ним, его тень поглотила весь свет. — Где ты шлялся последний час!? — Я... я долго добирался домой после фотосъемки, и... — Лжешь! — рык Валентино прозвучал как удар грома. — Я знаю, что ты лжешь! Мгновение — и он грубо вцепился в шиворот Энджела, с силой приподняв его с пола. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Повторяю вопрос. Где. Ты. Был. Врать и притворяться было его лучшими навыками, но сегодня удача отвернулась от него. — П-послушай, я задержался у фотографа... — прошептал он, чувствуя, как предательская дрожь сковывает тело. — Он... он заплатил за час! Валентино еще несколько секунд изучающе вглядывался в его лицо, выискивая малейшую тень обмана. Затем, с коротким презрительным хмыканьем, отшвырнул его. — Чтобы деньги завтра же были у меня на столе. Приведи себя в порядок, у тебя двадцать минут. Мы и так отстаем от графика. С этими словами он развернулся и вышел. Казалось, пронесло. Придется снова платить из своего кармана, но к этому он давно привык. Закрасить синяки под глазами, скрыть багровый след от пощечины и натянуть на лицо свою фирменную, беззаботную улыбку — вот и вся подготовка. Грим был его маской и его доспехами. Выйдя на площадку, Энджел замер в недоумении. Вместо двух актеров, прописанных в сценарии, его ждало целых пятеро мужчин. Валентино никогда не отступал от сценария просто так, и это никогда не сулило ничего хорошего. — Amorcitò, — голос Валентино снова зазвучал сладко и ядовито. — Пока тебя не было, мы внесли парочку небольших нововведений в сценарий... Но ты же не против, верно?.. Энджел не успел ничего понять, как ощутил резкий укол в руку. По телу мгновенно разлилась свинцовая слабость, ноги подкосились. Чьи-то руки грубо подхватили его под подмышки. Последнее, что он услышал сквозь нарастающий туман, был шепот Валентино у самого уха: — Это послужит тебе уроком за срыв съемок, милый... Дальше все поплыло, растворившись в хаотичном, темном вихре. ––––––– Сознание вернулось к нему волной тошнотворной, пульсирующей боли. Она раскалывала череп, ломотала в суставах, гнездилась глубоко в мышцах. Энджел попытался приподняться, но резкая, пронзительная боль в заднице заставила его с стоном откинуться на подушки. Он лежал, глядя в потолок, пытаясь уловить в памяти обрывки прошлой ночи. Розовые стены, утопающие в предрассветной тьме. Воздух, густой и спертый, пропитанный сигаретным дымом, дорогим парфюмом и чем-то еще — сладковатым,тошнотворным, приторным запахом греха и унижения. И тут его взгляд упал на спящую фигуру рядом. Валентино. В этот миг все обрушилось на него с ясностью лезвия. Воспоминания, как осколки стекла, впивались в мозг. Пятеро мужчин. Укол. Темнота. Его собственные подавленные стоны. И сейчас — эта всепроникающая, оскверняющая боль. Тихая, бессильная ярость подступила к горлу, смешавшись с горькой желчью. Он схватился за голову, и тихие, бесшумные слезы потекли по его щекам, оставляя соленые дорожки на испачканной коже. "Какой же я идиот..". Его жизнь, и так похожая на грязную лужу, теперь окончательно превратилась в зловонную помойную яму. И виноват в этом был только он сам. Куда дальше? Что будет завтра? А послезавтра? Эта мысль стала последней каплей. Если уж и умирать, то только по своей воле. Только своими руками. Затаив дыхание, он скользнул с кровати, молясь всем богам, чтобы Вэл не проснулся. Ноги едва держали, каждое движение отзывалось свежей волной боли. Он собрал с пола разбросанные клочья своей одежды — жалкие, порванные лохмотья, которые с трудом можно было назвать одеждой. Но в этом он хотя бы мог добраться до дома. Добравшись до входной двери, он с замиранием сердца повернул ручку. Дверь с громким, предательским скрипом подалась вперед. Энджел замер, ожидая худшего. Но в ответ донеслось лишь ровное, тяжелое храпение. Алкоголь и усталость сделали свое дело — Валентино спал как мертвый. Оказавшись на улице, в его мозгу застучал один-единственный примитивный импульс: "Бежать". Бежать без оглядки. Не думая о том, куда. Лишь бы подальше от этой адской студии, подальше от Вэла, подальше от самого себя и всей своей проклятой жизни. Он бежал, спотыкаясь о трещины в асфальте, не замечая, как с неба начал накрапывать холодный, пронизывающий дождь. Он мочил его разгоряченную кожу, заливал глаза, смешивался со слезами. Внезапно ноги подкосились, и он рухнул на мокрый асфальт, больно ударившись головой. Лежать. Просто лежать и не двигаться. Силы покинули его окончательно. Перед глазами поплыли темные круги, и последнее, что успел зафиксировать его затуманившийся взгляд, — неясный, размытый силуэт мужчины, возникший вдали в дождевой пелене, такой далëкий, но такой знакомый.... Потом все поглотила темнота.