Чёрный, белый, красный

Цепочка горячих поцелуев обжигает затылок, проходится по контурам тату из чёрных стрел. Ямато стонет напоказ, откидывая голову. Больно прихватывает седые волосы, шипит в самое ухо, так, чтобы Такииши не услышал. — Не смей целовать меня в губы. Ямато не делал большого события из того, чтобы поцеловать кого-то – по пьяни, от скуки, чтобы подразнить или из чистой похоти, но здесь и сейчас – все поцелуи он хочет оставить для одного Такииши. — Договорились, — легко соглашается Умэмия так же тихо. Скользит обветренными губами по скуле, прихватывает зубами мочку уха. И плавно толкается бёдрами вперёд, впечатывая Эндо грудью в изголовье. Всё тело Ямато горит. Умэмия движется внутри слишком нежно и медленно, но настойчиво – словно пытается поглотить его целиком. Смакуя, как любимое блюдо. Толчок, ещё один и ещё – предсказуемо, как его тяжёлые удары. Ямато хватается татуированными пальцами за деревянную спинку кровати и стонет до кинематографичного пошло. Конечно, это не драка – это секс, но механика ведь та же, верно? Акт подчинения и повиновения. Доминирования и удовлетворения. Член у Умэмии большой – словно он запихал в штаны ебаный баклажан. Было б куда веселее, если бы он был размером с один из его дурацких перцев – из тех, горшки с которыми Такииши побил тогда на крыше, ха – но, увы, не свалишь на ехидное “Компенсируешь?” его истеричные заскоки к миру во всём мире. В отрыве от личности Умэмии его член Ямато даже нравится. Идеально изогнутый, он врезается в него, с каждым толчком попадая по нужной точке внутри. Стоны, срывающиеся с губ, почти искренние местами – не придерёшься. Впрочем, их единственный зритель не слишком привередлив и вряд ли различит, насколько нечестен Ямато в своём показном удовольствии. Нюансы человеческих эмоций до Такииши доходили плохо, и свои собственные он порой не разбирал. Его эмоциональный диапазон (не как у зубочистки, а как у чайной ложки, читайте книги, лузеры) колебался между скукой, раздражением и удовольствием – погоня за последним как раз и привела Эндо в эту постель. Это случилось только на прошлой неделе. Эндо как раз вернулся в квартиру после очередного свидания – ну, он называл это свиданиями, жаль, что Сакура считал наоборот – когда Такииши вышел из тени, уставившись на него пустыми глазами. И открыл свой красивый рот. — Ты предлагаешь мне что? — переспросил Эндо, услышав такое абсурдно безэмоциональное предложение из уст Такииши. На секунду показалось, что его слова вылетали изо рта отдельными пузыриками, как у мультяшных рыбок: “Хочу”, “чтобы”, “ты”, “занялся”, “сексом”, “с”, “Умэмией”, “Хаджиме”, “а”, “я”, “посмотрю”. Такииши повторил – всё с тем же отрешённо-рыбьим выражением на красивом лице. И в груди Ямато вдруг ярким огненным валом вспыхнула злость. — Знаешь что? — сделав шаг навстречу, Эндо стиснул зубы с такой силой, что чуть не отколол кусочек зуба – тупо было бы. — Пошёл ты нахер, Такииши. Хоть к Умэмии прямиком. Я, блять, не понимаю уже, что творится в твоей голове, и эту хуйню понимать не хочу. Кулак с силой упёрся в стену прямо над плечом Такииши, Ямато навис над ним, разбито-разъярённый, почти сдавшийся, и равнодушное выражение чужого лица впервые в жизни вызвало в нём желание ударить Такииши. Хотя, скорее, ударит его он – и, честно, Эндо уже наплевать. Сломанные рёбра, выбитые зубы – они всё это уже проходили не раз. Касания Такииши – это всегда про боль, но даже в ней Ямато научился находить удовольствие. Синяки – как поцелуи, кровь – как отметки на бледной коже. Взрыв боли – словно оргазм. Но Такииши не бьёт – он вдруг потянул Ямато за ворот водолазки и напористо вжался губами в губы. Коротко скользнул языком по нижней, прикусил её острыми зубами. В голове ослепительными вспышками взорвались фейерверки. Такииши целовался так, словно он это уже делал – не с ним, конечно же, блять, не с ним, может, с грёбаным Умэмией? – но это было не так важно, как то, что он не отступил, даже когда Эндо торопливо ответил. Даже когда его ладонь опустилась Такииши на щёку, даже когда он запустил язык в его рот. И всё же оттолкнул Эндо с чётко выверенной силой, когда тот напористо прижался ближе. Потёр губы с лёгким удивлением, проскользнувшим в янтарном взгляде. Ногти у него были чёрные. Красное и чёрное – красивое сочетание. — На выходных, — просто произнёс он, ставя точку в разговоре – разговор на губах, ха, с кем поведёшься – развернувшись в сторону своей комнаты. Дверь тихо хлопнула, бесчисленные вопросы Эндо, истерично метавшиеся в голове, ударились о деревянную поверхность, оставаясь без ответа. Чика Такииши был для Ямато загадкой во многих аспектах, сколько бы времени они уже не были вместе. Это, в чём-то, было логичным – мозг простого смертного не в силах объять божественное, глупо и пытаться. Но одно Эндо знал точно – Такииши ни к кому не проявлял сексуального интереса. Ни разу за всё то время, что они знакомы. Ямато сомневался, что он в целом был способен на такие чувства – ведь любовь божественному противоестественна. Желание – тоже. Слишком плотская вещь. Но сейчас на щеках Такииши, сидящего на мягких подушках у кровати, горит лихорадочный румянец, схожий с возбужденным – только от того, что он смотрит, как Эндо принимает в себя член чертового Умэмии Хаджиме. И глаза его полыхают тем самым огнём, который ломает Ямато на тысячи кусочков и собирает заново, сплавляя в единую сущность. Секс есть секс – физическое удовольствие Эндо получит, а на моральные аспекты ему всегда было поебать – пока счастлив Такииши, счастлив и он. И сейчас Такииши выглядит по-настоящему счастливым. В уголках его губ подрагивает улыбка, рот изогнулся в восхищённое “о”. Эндо красиво выгибает спину, так, что мышцы играют под кожей, выдыхает длинно и томно, как умеет. И с губ Такииши срывается восхищённый вздох. Для Эндо всё это – представление для одного единственного зрителя. Жертвоприношение во имя Чики Такииши, вечно голодного до развлечений божества. На самом деле, все просто – Эндо давно и прочно принадлежит Такииши. И если Такииши – тот, кто решил его кому-то “одолжить” – Эндо остается только исполнять свою роль. Да и… продавать себя в каком-то смысле давно вошло в привычку. Что это для Умэмии – Эндо не знал и ему было наплевать. В голове у седого придурка явно работал какой-то странный механизм – только ему одному понятный и, скорее всего, сломанный. Ямато не имел ни малейшего понятия, почему Умэмия согласился на всё происходящее, что Такииши ему пообещал. Но, в конце-концов, Умэмия был тем ещё двуличным ублюдком. Казался таким скромным и правильным, надевал на себя маску всезнающего и всеблагого наставника, а на деле – был таким же монстром, как сам Ямато, как Такииши. Зверем, который жаждал выпустить наружу всё своё грязное, испорченное, стремящееся к силе существо. Эндо не нужны его поцелуи, и нежность его не нужна. Сам Умэмия ему тоже не нужен – но почему-то нужен Такииши, и вот поэтому они здесь, на кровати в каком-то дорогом номере лав отеля, с зашторенными окнами и тихо гудящим у потолка кондиционером. С Такииши, сидящим у кровати, так жадно смотрящим на них. Эндо ловит каждый его взгляд. Растворяется в янтарном огне, стонет вслух и визжит внутри, как грёбаный Визерис Таргариен, получивший слою золотую корону из расплавленного металла. Касания Умэмии обжигают не хуже калёного железа. Он до тошнотворного нежен, со своими мозолистыми ладонями и грубыми подушечками пальцев – от копания в земле, да, точно. Какая банальная глупость. И болтает он тоже всякую рандомную чушь: спрашивает о татуировках, касаясь их кончиками пальцев, об их смысле. — У них нет смысла, — скупо отвечает Ямато. — Я набил их для Такииши. Ладонь Умэмии вздрагивает на долю секунды, но движется снова, всё так же аккуратно и мягко. — Разумеется, — со смешком выдыхает он. — Ради Такииши. Когда Умэмия бережно обводит пальцами контуры тату на лопатке – это отвратительно до тошноты. Он касается так словно хочет его узнать. Его – Эндо Ямато. Но Эндо не дает прикосновениям пробраться под кожу – о, он отлично знает, как хорош Умэмия в том, чтобы вцепиться всеми зубами в уязвимые внутренности – и подставляет лишь защитный фасад. Тянет его за волосы, вплетаясь в них пальцами – в неровном свете бра седой отливает в серебро. Похожий, белоснежный цвет, когда-то носил Такииши – недолго, ему не понравилось. Одно лишь воспоминание об этом заставляет лицо Ямато слегка смягчиться, что, кажется, Умэмия воспринимает на свой счет. Очень даже зря. Сжимая его внутри, Ямато напоминает о себе, сжимая пальцы крепче. — Шевелись, Умэмия. С губ седого идиота срывается неуместно-мягкий смешок. — “Умэмия”, — повторяет он, склоняя голову. — Только ты можешь произносить мое имя как оскорбление, Эндо. — Для меня так и есть, — фыркает Эндо, отворачиваясь от его тупого лица. О, обсыпать его изощренными оскорблениями хотелось ужасно. Хотелось прорычать ему “Что с тобой, черт возьми, не так”, хотелось врезаться кулаком в его лицо, стирая с губ эту надоедливую всепонимающую улыбку. Чёрные тату. Алая кровь. Красное и чёрное – хорошее сочетание, помните? А белое тут совсем ни к чему. Хотелось разорвать Умэмию на части. Убить его, наверное, было бы не так легко, но он бы справился. Но это заставит Такииши заскучать. А Такииши должно быть весело. Его божество должно танцевать в разрушительной огненной пляске, подобно Натарадже, улыбаясь так широко, чтобы Ямато пришлось прикрывать глаза от его ослепительного света. Такииши до безумия красив, когда сжигает мир дотла во имя своего удовольствия. И всё же, даже отвернувшись, Ямато чувствует, как взгляд Умэмии впитывает каждый сантиметр его тела. Он так пристально разглядывает его с самого начала этой чёртовой ночи, так, словно чувствует что-то большее, чем простое желание – и Ямато всё никак не может спросить, зачем (потому что, по большей части, ему наплевать). И всё же – зачем смотреть на него, когда рядом Такииши, пылающий яростным огнем? Пронзительно-голубые глаза Умэмии похожи на две стекляшки рамунэ. Про такие говорят обычно “смотрят в душу”, но, ха, пусть рыжим из них всех был только Такииши (и то понарошку), души у Ямато не водилось – кажется, продал за ненадобностью, а, может, поставил на кон в дьявольской игре. И, очевидно, проиграл. Ведь ему никогда не достанутся те, кого он так любит. Это Ямато понимает чётко – каждый раз, когда видит пустой взгляд Такииши, скользящий по нему, словно он не больше, чем предмет мебели. Каждый раз, когда видит лёгкий румянец на щеках Сакуры, рассказывающего о том придурке в монашеских шмотках. Проще думать, что любовь – анахронизм, социальный конструкт, ненужная, в общем-то, вещь. Растить её внутри, словно розовое дерево, позволять впиваться шипами в сердце и оплетать лёгкие, чтобы, может, задохнуться когда-нибудь к чертям. Забить на себя и жить ради удовольствия тех, кого любишь. И Ямато живёт – и двигается, и стонет, и дышит – ради того, чтобы Такииши вот так на него смотрел. Удовольствие накатывает волнами – пресс Ямато напрягается, он впивается пальцами в изголовье сильнее, до жалобного треска дерева, яростно подаваясь бёдрами назад. Член Умэмии так глубоко внутри, что Ямато не знает, где они начинаются и заканчиваются. Это как драка, как разговор – но все звуки, кроме звуков учащённого дыхания Такииши, Ямато отрезает от себя. Откинув голову на плечо Умэмии, Эндо длинно стонет и выдыхает в серебряные волосы, омерзительно пахнущие каким-то мятным шампунем (теперь от мяты в кофе захочется блевать): — Спасибо за шоу. Умэмия кончает, уткнувшись лбом в его спину, но доводит Ямато до разрядки ладонью – какой, ебать его в рот, джентельмен. Оргазм не приносит никакого удовольствия, кроме физического. Внутри становится гадко, словно Эндо изгваздался в земле, но искрящийся восторгом взгляд Такииши стоит всего на свете. В глотке сухо, словно в чёртовой пустыне. Вода стоит на тумбочке, слишком далеко, чтобы тянуться – но когда вместо горлышка бутылки к губам Ямато прижимаются сухие губы Такииши, он раскрывает рот, выпивая его дыхание до дна. Чувствует, как губы Умэмии тошнотворно-нежно прижимаются к его лопатке поверх тату с именем Такииши. И дёргает плечом. — Эндо Ямато, — выдыхает Такииши, отстраняясь лишь на жалкие сантиметры. Между их губ тянется ниточка слюны – Ямато слизывает её неряшливо с чужого капризного рта. — Сделаешь это ещё раз? Красиво изогнувшись, Эндо ухмыляется уголком губ. Острый взгляд Такииши пронзает внутренности сотней пламенных мечей, проворачивает их внутри с нечеловечески жестокой силой. — Твоё желание для меня закон.