Cuppid carries a gun

Вечер обещал быть томным. По крайней мере Чонин на это искренне надеялся, когда уводил нового знакомого из клуба к себе на квартиру. Тот, будто смущаясь, очаровательно краснея щеками, что были щедро посыпаны глиттером и веснушками, представился как Енбок. Чонин в ответ лишь тихо, почти ласково рассмеялся, даже не поинтересовавшись возрастом этого самого Енбока. Да и смысла в этом никакого не было — в клуб пускали только совершеннолетних и тех, кому еще не исполнилось двадцать семь. А называть кого-то «хеном» и заводить продолжительные знакомства в планы Чонина точно не входило. А вот войти в этого сладкого, будто покрытого сахарной глазурью, мальчика — еще как. — Думаю, что нам стоит сразу обсудить… — Енбок не смог договорить фразу до конца. Он чуть нервно сглотнул, затем глупо хихикнул. Чонин, у которого в крови алкоголя было больше, чем нужно, лишь поплыл еще сильнее от этого медового звука. Енбок весь был сладким. — Прости, малыш, но я предпочитаю быть сверху. Это проблема? — у Енбока были красивые белоснежные локоны, один из которых Чонин накручивал на свой палец. Нависая над обманчиво хрупкой фигуркой парня, Ян с жадностью изучал по-кукольному красивую мордашку. Как же ему, блять, сегодня повезло. — Фух, нет, — «куколка» махнула миниатюрной ладошкой, с облегчением выдыхая в потолок. — Я предпочитаю быть только снизу. — Подушечная принцесса? — ладонь Чонина грела чужую голую коленку, пробираясь все выше и выше под широкий подол белых шорт. — Возможно… Иногда бываю, — Енбок лукаво улыбнулся, а в его тоне зазвучали игривые нотки. Голос этой «куколки» никак не вязался с его внешностью. Но в этом была своя изюминка. Чонину, по крайней мере, все нравилось. Он в красках представлял, как в стенах его квартиры, в спальне или ванной, этот самый Енбок будет разваливаться под его руками и членом; как он будет хрипло стонать, и как этот низкий тембр вдруг зазвенит на самых высоких нотах. Ян был в себе уверен — он может этого добиться. Он добьется этого. В квартире, куда Йена, как его называли братья, съехал от родителей, было все еще пустовато. На кухне не хватало утвари и каких-то вещей типа микроволновки или посудомойки; в гостиной из мебели стоял диван, а напротив него, прямо на полу, огромный телевизор с подключенной «плойкой». Единственные места, где все было, как надо — это гардеробная и спальня. Даже в ванной комнате до сих пор стояла неподключенная к трубам ванна; зато душ, у которого было сразу несколько режимов, работал без перебоев. Но рассмотреть все это великолепие ни у Енбока, ни у Йены времени не было. Не успел электронный замок пикнуть, а дверь открыться, как нежные плюшевые губы блондина оказались в плену чужих острых зубов. — Сладкий, — подхватив Енбока под бедра, пробираясь пальцами под шорты, Чонин тащил его в спальню. Кровать приняла их обоих в своих нежные объятия. Мягкость матраса и одеяла лишь усугубила контраст в резких, моментами даже грубых движениях и действиях Яна, у которого в крови кипело — разорвать, уничтожить, разрушить. Енбок был будто создан для того, чтобы его могли сожрать полностью, обглодать всего до самых косточек. На вкус — чистейшая амброзия. Чонин не мог оторваться от шеи, вылизывая ее, преследуя учащенное сердцебиение от ключиц до верхней челюсти. Енбок плавился под его губами и зубами, с блестящих губ срывались то ли мольбы, то ли простое и неразборчивое хныканье. Приподнявшись на локтях, блондин требовательно потянул за рубашку Чонина, вытягивая ту из брюк. — Сними, хочу увидеть тебя, — кончиком языка он обводил чужой подбородок, собирая солоноватые капельки пота. — Пожалуйста. Чонин, ведомый широко распахнутыми глазами, в которых все еще мелькала робость, подавляемая желанием, лишь послушно кивнул. В тот же миг рубашка оказался снятой через голову, выброшенной куда-то в сторону. Следом за ней полетели чужая шелковая белая блузка с глупыми рюшами на вороте, а также те самые проклятые шорты, от которых Чонин и потерял голову в первый момент. Перед ним, раскинувшись во всей своей твинковой сладости, лежало совершенство. Худой, но не тощий, совсем не с девичьей фигурой, а так, как Чонин и любил — жилистый, с выраженным рельефом пресса, узкими, но крепкими бедрами, Енбок был абсолютным попаданием в идеалы Чонина. В его затуманенной похотью и алкоголем голове даже на мгновение мелькнула, как разряд тока, мысль о том, чтобы оставить это чудо себе. Может быть, не насовсем — это было бы слишком скучно, но хотя бы на месяцок-другой. Мысль быстро исчезла, стоило только Енбоку положить свои маленькие белые тонкие пальчики на пах Чонина, а затем сжать твердый член прямо через ткань брюк. Блондин смотрел только на свои ладони, его дыхание сбилось, а в уголках губ собралась слюна. Он выглядел загипнотизированным, погруженным в состояние транса от своих собственных действий. Чонин на эти действия запрокинул голову, пытаясь сделать хотя бы один крошечный глоток воздуха. Но Енбок, что в один миг растерял всю свою робость и смущение, не дал ему этого сделать. Он просто прильнул своими блядскими губами к головке члена, проступающей под натянутой тканью брюк. Он лизал ее мягко, как котенок прикусывал своими беленькими зубками, и бесстыдно втягивал в себя, всасывая солоноватую смазку, что уже пропитала материал. — Ты такой красивый, — мурчал Енбок, перебирая пальцами по стволу члена, изредка сжимая его. Потираясь щекой о мокрое пятно на брюках, он смотрел на Чонина снизу вверх умоляющим взглядом. Просил о чем-то, что пока было недоступно для Йены. — Можно?.. — Ну, попробуй, — собрав себя буквально по кусочкам, Чонин лишь насмешливо кивнул, позволяя Енбоку самостоятельно разбираться с его штанами. Тот заерзал на кровати, усаживаясь на пятки, и довольно ловко для того, кто вроде как был не слишком трезв, разобрался с ремнем и ширинкой. Брюки вместе с боксерами застряли на середине бедер, и Чонин уже хотел их стянуть вниз, но Енбок оказался быстрее. Его пальцы впились в заднюю часть бедер, а греховно горячий и мокрый рот уже опускался на сочащуюся предэякулятом головку члена. В комнате одновременно раздались два стона: неприлично высокий для такого альфа-самца, как Чонин, и томно-низкий от маленькой феи. Длинные ресницы, у которых по линии роста сияли мелкие стразы, трепетали каждый раз, когда длинный член погружался все глубже в глотку. Теплые стенки горла плотно обхватывали его, головка билась о заднюю стенку — неприличные, почти смущающие чавкающие звуки были возбуждающими настолько, что сам Енбок от них еще сильнее ерзал, зажимая свой член между бедрами — Стой, стой, стой, — Чонин насилу оторвал Енбока от своего члена, крепко ухватившись за светлые локоны, намотанные на кулак. — Не-а, я хочу кончить от твоей задницы, малыш, — блондин смотрел, но не видел. По его острому подбородку стекала слюна, от нее и предэякулята губы казались покрытыми карамелью, блестели под теплым светом включенных по периметру комнаты ламп. Большим пальцем Чонин провел по сахару губ Енбока, тут же опускаясь подушечкой на высунутый язык. Блондин с утробным мычанием втянул в себя предложенную альтернативу члена, продолжая неистово посасывать палец, а иногда даже чуть покусывать. — Не переживай, я позволю тебе отсосать мне, но чуть позже, — палец с громким чпоком вышел изо рта Енбока, оставляя того голодным и почти несчастным. — Хочу разобраться с твоей задницей, — выскользнув из брюк и белья, Чонин толкнул Енбока на кровать, забираясь следом. — Я надеюсь, что ты уже подготовлен, ну, хотя бы… — нависая над своей новой «куколкой», Чонин то и дело оставлял легкие, почти безболезненные укусы на алебастровой коже плеч, шеи, ключиц. Енбок в ответ лишь слабо поскуливал, пытаясь толкнуться бедрами наверх. Но лежащий на нем почти всем весом Чонин не давал такой возможности. — Енбок-а? — зубы Йены коснулись очаровательно покрасневшей мочки уха, сережка стукнулась об эмаль с глухим звуком. — Да, я чист, чист, черт возьми. Я готов, да, пожалуйста, Чонин, — Енбок перебирал пальцами по крепкой спине, по вздымающимся мышцам и острым лопаткам, оставлял на чуть тронутой загаром коже красные полосы. Не слишком глубокие, но достаточно ощутимые. И от этих кошачьих коготков Чонин лишь еще больше заводился. — Отлично, — выдохнув в приоткрытый рот, Чонин тут же погрузился в него своим языком. Жадные ритмичные движения больше напоминали то, как будто Йена трахал чужой рот, насиловал его, но исключительно по обоюдному согласию. Нащупав правой рукой под подушкой лубрикант в тюбике, а также ленту с презервативами, Чонин вытащил их наружу. При этом он не прерывал своего сладкого насилия над чужими губами и мозгом. Приподнявшись на вытянутых руках, Чонин удобнее устроился на кровати подтягивая Енбока ближе к себе, крепко схватив его под коленями. — Расслабься, принцесса. Сможешь удержать себя, если я попрошу? — сжимая пальцами твердые мышцы, Чонин склонил голову к плечу, рассматривая разбитого Енбока, распластавшегося на темных простынях. Тот в ответ лишь слабо кивнул, и с помощью Чонина смог ухватиться за свои ноги, открывая доступ к гладкому колечку мышц, пульсирующему в такт дыханию. Жадно облизнувшись, Чонин, трясущимися от нетерпения руками, схватился за тюбик со смазкой, и кое-как открыв крышку, щедро полил пальцы густой прохладной субстанцией. Та стекала по его запястью, расходилась между пальцами, наполняя комнату сладким химозным ароматом клубники. — Блять, я бы тебя сожрал, — слова вырвались из Чонина, повисли в воздухе, а затем врезались в грудную клетку Енбока, прожигая ребра насквозь. Блондин тут же захныкал, зажмуриваясь, и сильнее впиваясь пальцами в свои ноги. Хотелось поиграть с этим телом, узнать пределы его возможностей, но собственный член стоял так крепко, что в отяжелевших яйцах чувствовалась легкая ноющая боль. Движимый похотью и жадностью, Чонин лишь один раз обвел сфинктер по кругу, а затем медленно ввел внутрь один палец. Тот прошел на удивление свободно, даже несмотря на то, что Енбок никак не хотел расслабляться, вздрагивая от каждого движения. — А ты и впрямь подготовился, — что-то темное, злое вспыхнуло в темных лисьих глазах, когда осознание того, что Енбок сегодня мог достаться кому-то другому, ударило в голову Чонину. — Так и правда планировал сегодня с кем-то потрахаться, да? — к первому пальцу добавился второй почти сразу, и теперь скольжение стало более медленным. Стенки туже обхватывали длинные пальцы Чонина. Он представлял, как хорошо будет, когда вместо них будет его член. — И что ты молчишь? Я же прав, да? — Чонин склонился вперед, кусая Енбока за острую коленку. Так сильно, что на коже тут же проступили следы его зубов, а сам Енбок лишь жалобно вскрикнул. — Д-да. Но ведь я… — Енбок с трудом подбирал слова. А когда на его член, оставленный без внимания в последние несколько минут, легла теплая ладонь и начала круговыми движениями скользить по набухшей красной головке, так и вовсе не смог ничего сказать, кроме громкого и низкого стона. Его спину выгнуло с такой силой, что захрустели позвонки. А Чонин не переставал двигаться рукой, разводя пальцы в сторону, и намеренно избегая того самого заветного, так нежно любимого всеми нижними комочка нервов. — Я же выбрал тебя… — на выдохе все же смог произнести Енбок. И тут же в нем оказались сразу три пальца. — Бл-я-я-ять… Первое темное пятно на белоснежных ангельских крыльях. Чонин довольно улыбнулся, сжимая пальцами левой руки подрагивающий член Енбока. Ленивые движения не приносили желаемой разрядки, но позволяли унять болезненные импульсы. Чонин упивался тем, как это совершенство постепенно разрушается, осыпаясь карамельными осколками. Енбок пытался двигать бедрами, пытался сам насаживаться на пальцы, но ему не было дозволены такие вещи. Все, что он мог — это разбито скулить, умоляя не останавливаться и остановиться одновременно. И вот все движения прекратились, а руки, такие теплые и сильные, покинули его тело. Оставили с пустотой и почти что холодом. Его собственные руки больше не могли выдерживать такой нагрузки. Енбок, трясясь, опустил ноги вниз. Колени то и дело разъезжались, а пятки скользили по гладкой простыне. Чонин в это же время, с удивительным равнодушием на лице, но яростной похотью в глазах, натягивал презерватив на член, изредка шипя от собственных прикосновений. — Хочу увидеть твое хорошенькое личико, когда ты будешь кончать, — приставив головку к покрасневшему сфинктеру, что на фоне белоснежных ягодиц выглядел, как сладкая вишня, Чонин расплылся в лисьей хитрой улыбке. Направляя себя одной рукой, второй он придерживал Енбока под коленкой. Мгновение – и теснота горячих влажных стенок сомкнулась вокруг него. Сдерживаясь изо всех сил, Чонин навис на вытянутых руках на Енбоком, что смотрел на него широко распахнув глаза. Его губы, красные от поцелуев и укусов, сложились в удивленную «о», но ни единого звука не вырвалось из груди, лишь хриплое дыхание. Прерывистое и сладкое, тут же сворованное Чонином. — Не смей… — Енбока вцепился в плечи Чонина, пытаясь приподняться на подушках, — сдерживаться. Я не хрустальный, не стеклянный. Сделай это так, как тебе хочется, — единственное осмысленное предложение, которое он выдохнул в открытые губы Чонина. А затем рухнул назад, соскользнув пальцами по влажным плечам и предплечьям Яна. Ничего не ответив, Чонин резко выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Он медленно отвел бедра назад, для того, чтобы в следующий миг войти в Енбока на всю длину, не жалея ни себя, ни его. Ему бы хотелось, чтобы этого чертового презерватива, этой тончайшей преграды не было между их телами, чтобы ничего не сковывало в движениях. Но проклятая забота о собственном, в первую очередь, здоровье никуда не исчезла. — Тогда расслабься и не жалуйся, — резкий укус в плечо вынудил Енбока взвизгнуть, а быстрый, долбящий темп и вовсе зайтись в громком стоне, способном разбудить всех соседей. Чонин, что мнил себя зверем, хищником, диким псом, внезапно стал послушным песиком, сам о том не подозревая. Каждое его движение, каждый поцелуй, оставленный на коже ангела. распластанного под ним, был продиктован этим самым чудом. Енбок хотел жестче — он получал это. Член Чонина распирал его изнутри, доставал так глубоко, что головку можно было прощупать через живот. Если Енбок плаксиво ерзал, подставляя губы под поцелуи, раскрывая их для нежности, то Чонин, не снижая темпа, дарил ему такую ласку, от которой судорогой сводило сердце. Ян Чонин попал в тонкие ажурные сети того, кого по наивности и незнанию посчитал нежной феей, ангелом, чудом. Чудом, что, распадаясь на осколки, оставляло красные полосы на плечах и предплечьях, размазывая выступившие крошечные капли крови, загоняя их под ногти. Чонин шипел от боли, скалил зубы, но не останавливался. Такой узкий и податливый Ббоки был даром свыше для него, идеал, который таял на его языке сахарным кубиком. Чонин замедлился, а затем вовсе остановился, не вытаскивая члена из Енбока. Тяжело дыша, он приподнялся, усаживаясь на пятки, и подкладывая под поясницу блондина подушку. — Что ты… — Енбок с трудом поднял голову, разглядывая Чонина осоловевшим взглядом. Тот выглядел, как чертово совершенство. Под мягким теплым светом его кожа сияла, покрытая потом и остатками блесток, слетевших с самого Енбока. И без того острые черты лица стали еще острее — Чонин был истинным воплощением Кумихо. Опасный лис, для которого не существовало правил и преград, жаждущий заполучить самую сладкую душу. — Ох, Боже мой… — только и оставалось пролепетать Енбоку, сглатывая скопившуюся во рту слюну. Чонин скользил руками по влажным от смазки и пота бедрам блондина, сжимал их до белых пятен, оставлял после себя следы. Даже если у этой ночи не будет продолжения, каждый хотел оставить после себя напоминание. Оттянув большим пальцем одну ягодицу, Чонин начал плавно раскачиваться, наблюдая за тем, как его член — все еще болезненно твердый, покрытый блестящей смазкой – входит в растянутый анус Енбока. Завораживающее своей красотой зрелище. Он бы хотел его сожрать. Мысль, мелькнувшая на задворках, что раньше вызывала исключительно отвращение и отторжение, сейчас показалось естественной, единственно верной. Этого мальчика хотелось целиком и полностью. Склонившись к Енбоку, не прекращая дразняще медленных движений, дающих им обоим необходимую передышку от слишком интенсивных действий, Чонин кончиком языка скользнул по алой мякоти горячих губ. Енбок в ответ лишь выдохнул, приоткрывая их, пропуская дальше, но Чонин лишь усмехнулся, резко отстраняясь. — Держись крепче, малыш. Уверенным движение Чонин закинул ноги Енбока к себе на плечи, вплотную прижимаясь бедрами к горячим ягодицам. Член дернулся внутри обжигающей влажной тесноты, вынуждая блондина выгнуться в спине. Крепко сжав челюсти, Йена с шумом втянул пропахший потом и смазкой воздух, и сразу же сорвался в дикий, безудержный темп. И если до этого Енбок думал, что ему хорошо, то сейчас готов был продать душу, лишь бы это безумие не заканчивалось. Член Чонина наполнял его ровно так, как это было необходимо, новая поза позволяла доставать до простаты каждый ебаный толчок. Этот парень разрушал его до основания. И это было ровно то, чего так хотел Енбок, когда смущенно краснел в баре, робко хихикал и водил ладошкой по чужому плечу. Теперь эти плечи держали его ноги, чужие пальцы оставляли россыпь синяков на бедрах, а член уже совсем не метафорически уничтожал задницу. И это было, блять, великолепно. — Чонин… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — он исступленно шептал, извивался верхней частью торса по простыням, что сбившись, впивались в лопатки. Похоть, скрученная в морской узел, в паху, начала растягиваться по всему телу. Пальцы на ногах свело судорогой, но Енбок едва ли обратил на это внимание — Чонин в прямом смысле согнул его пополам, проникая так глубоко, что было почти больно. Но эта боль и стала катализатором надвигающегося оргазма. — Дай… дай… — Принцесса хочет кончить? — Чонин не думал замедляться. Преследуя свой собственный оргазм, он, проявляя чудеса выдержки, двигал бедрами так быстро, что если бы кровать не была прикручена к полу, то пробила бы уже стену. — Пожалуйста, — и это был уже не стон, а самый настоящий плач. Енбоку так сильно хотелось свободы, его член, прижатый к животу, получал недостаточно стимуляции, чтобы кончить, но столько, чтобы плакать от боли. Сладкой, нужной, правильной боли. — Кончай без рук, малыш, — Чонин отодвинулся назад, не останавливаясь, и Феликс, потерявший прижимающий его груз, обессиленно опустил ноги. И Чонину открылся самый развратный вид из всех: плачущий ангел, с покрасневшей шеей и грудью, с членом, что лежал на животе, истекая смазкой. Та, размазанная по напряженным мышцам пресса, тонким ручейком стекала по одному боку. И как только Чонин, как добродушный хозяин положения, дал свое разрешения, Енбок напрягся в последний раз, а потом его накрыла тишина. Уши заложило, перед глазами было только белое полотно ничего, его тело взорвалось, из бордовой, перевозбужденной головки упругими струями била сперма, долетая до ключиц и даже шеи. Енбок с такой силой сжал Чонина внутри себя, что тот, не успев даже сделать вдоха, с громким криком-стоном все же кончил, наполняя презерватив до краев. Он все еще продолжал двигаться, несмотря на клокочущее удовольствие вперемешку с болью — ему так нравился вид потерянного Енбока, то, как дрожит все его маленькое тело, что останавливаться было просто безумием и совершенно неправильно. Его ангел даже не мог ничего мяукнуть, лишь лежал, закатив глаза, и приоткрыв рот — между нежных припухших губ виднелся кончик сладкого карамельного языка. Чонин с тихим шипением покинул самую горячую задницу на его памяти и, поддавшись неожиданному порыву, улегся рядом с Енбоком. Повернув к себе лицо все еще плавающего в нирване Ббоки, он лизнул его в уголок губ. — Сладкий… Ответом ему было слабое хныканье и тихие стоны удовольствия. Утро было неприятным. Мышцы тянуло от чрезмерной нагрузки, в голове вновь была вата, а во рту — будто кошки нассали. В комнате стоял густой запах, такой, от которого становилось тошно, но не так, как от самого себя. С трудом перевернувшись на спину, Чонин застонал: он знал, что еще слишком рано, чтобы вставать, но мозг уже проснулся, а значит, назад не заснуть. Правая рука прошлась по пустому месту рядом с собой — никакого постороннего присутствия, даже намека нет. Лишь запах клубники и чуть влажные простыни. Чонин резко открыл глаза, и свет тут же ударил по чувствительным зрачкам, вынуждая парня болезненно поморщиться. Пролежав ещё десять секунд, зажмурившись, он вновь приподнял веки и вгляделся в белый потолок, на котором тонкими полосками лежали солнечные лучи, тянувшиеся от окна. В квартире было так тихо, что Чонин мог услышать, как громко бьётся его сердце, но больше ничего — ни шуршания одежды, ни звука воды, бьющейся о кафель. Пустота. С трудом приподнявшись на локтях, Чонин огляделся вокруг и отметил, что вещей Енбока нигде не было. Он словно не существовал. Любые следы его присутствия были стерты. Кроме… — А это что за хуйня? — голос спросонья был хриплым и низким. Чонин прокашлялся, взял со соседней, чуть примятой чужой подушки белый, сложенный вдвое лист. — Что-то новенькое, — хмыкнув себе под нос, он улёгся назад, вытянув руку с листком перед собой. Поддев большим пальцем один край, раскрыл записку. «Это было хорошо, Йена. Меня давно никто так качественно не трахал. Поставлю тебя на вершину моего списка. Теперь будет сложнее найти партнёра. Ты супер. Чмоки-чмоки, Енбок-и». Под конец записки глаза Чонина стали такими красными, что могло показаться, будто его поразила редкая болезнь глаз. Но нет. Всего лишь дикая и неконтролируемая ярость. — Какой, нахуй, список?! — лист оказался смят, зажат в тисках его пальцев. — Какие, сука, чмоки-чмоки! Какого хуя?! Чонин метался по квартире, хлопал дверьми, надеясь, что это какая-то, сука, шутка, что у этого сученыша просто такое хуёвое чувство юмора. Но спустя десять минут бесплодных поисков и проверки каждого закутка Чонин понял, что это всё не шутка. И что его впервые наёбали, оставили ни с чем, кинули, как какую-то дешевку. Его использовали, а он и не заметил, поддавшись на большие, полные наивности и смущения глаза маленького ангела, который на поверку оказался абсолютной блядью. Но хуже было другое. Он потерял бдительность, поплыл от маленькой шлюшки, а потом притащил её в свой дом — туда, куда ход этим тварям был запрещен. Он ведь был таким осторожным: если трахаться, то либо у куколки, либо в отеле; защита всегда на первом месте; заставлял отключать телефон, чтобы, не дай бог, никто ничего не успел заснять. А самое главное — Чонин успевал исчезнуть первым. Пару раз к нему пытались подойти те, с кем он проводил ночь, но, наткнувшись на презрение и отвращение в его взгляде, тушевались, а после и вовсе растворялись в толпе. Он допустил ошибку. Непростительную. Если кто-нибудь узнает, если этот Енбок расскажет о том, где он был и с кем, то Чонину будут грозить не просто проблемы — его ждёт социальное убийство. — Мне пиздец, — растирая ладонями лицо, взвыл Чонин. Всё, что ему оставалось, — ждать. И самое страшное заключалось в том, что он не понимал, хочет ли он ещё раз встретить Енбока или нет.

***

— Напомни, почему мы выбрали именно этот курс в качестве дополнительного? — Чонин устало потёр переносицу, вышагивая по второму этажу в поисках нужного кабинета. — Потому что нам необходимо добрать гёян, а «Литература и искусство» — это то, что нам двоим показалось наиболее простым, — ответил Джисон, шмыгнув носом и на автомате поправив очки, которые постоянно норовили скатиться на кончик его носа. — К тому же это английский. Так что мы убиваем двух зайцев одновременно, — лениво пожав плечами, он без особого энтузиазма вошёл в аудиторию. — Всё ещё не понимаю, нахера мне это надо, — устало вздохнул Чонин. — Третий курс только начался, а я понимаю, насколько сильно я уже заебался. Я ненавижу читать. Ну в смысле — вот эту всю муть типа художественной литературы, — кинув рюкзак куда-то себе под ноги, Чонин рухнул за стол. — Это необходимость, Чонин, — рядом с ним, аккуратно отодвинув стул, сел Джисон. — Ты и сам знаешь. Или уже забыл, какую взбучку тебе устроил отец? Нет? Вот и всё. Не ной. Не думаю, что нас тут будут сильно ебать. Ну, заставят что-то прочитать, написать какое-нибудь эссе или что-то типа того. В конце концов, есть много ребят, которые за бабки напишут для тебя чуть ли не диссертацию, — не прерывая своей речи, Джисон раскладывал на столе необходимые лично ему вещи: планшет с переносной клавиатурой, блокнот в твёрдом кожаном переплёте, две ручки разных цветов и цветные стикеры для заметок. — У отца крыша поехала после того, что устроил Минхо-хен, — с трудом оторвавшись от поверхности стола, Чонин вытащил из рюкзака свой планшет. — Впрочем, могу его понять, — презрительный смешок сорвался с его губ и ударил в спину Хана. — Кого именно? — Джисон, откинувшись на спинку стула, смерил друга внимательным взглядом. — Отца или Минхо-хена? — Отца, конечно, — возмущение в тоне Яна было искренним. — Кто бы захотел, чтобы твой сын оказался педиком? Ладно, если он этим занимается втихаря. Но вот так в открытую? Чтобы все в нашем окружении знали, что он долбится в жопу? — Чонин скрестил руки на груди. На лице залегла глубокая тень отвращения. — Он чуть не разрушил репутацию отца. А потом имел наглость ещё и манипулировать тем, что в нашей семье только он один может возглавить компанию, — скользнув языком по губам, Чонин тут же поджал их. Его и без того острые, будто выточенные из мрамора, скулы стали ещё острее. — М-м-м, понятно, — Джисон лишь согласно промычал, поспешно отвернувшись. — Ну, будем честны: отчасти он прав, — в голосе Хана сквозило непривычное для Чонина раздражение. — Хенджин едва ли проявляет интерес к компании, ты… ты всего лишь третьекурсник, который предпочитает проводить время в клубах или на тусовках, забивая болт на любую работу. Только Минхо-хен в вашей семейке действительно занимался делами твоего отца, — Хан вскинул бровь: мол, ещё скажи, что я не прав. — Ты что, его защищаешь? — в лисьем прищуре сверкнула ярость Чонина. — Всего лишь указываю на неопровержимые факты, — Джисон никогда не боялся этого взгляда, поэтому на него это не подействовало. — С другой стороны, — пытаясь сгладить зарождающийся конфликт, Хан всё же смягчился, — если ты возьмёшься за ум, как того хочет господин Енсок, то, возможно, сможешь изгнать своего мерзкого хена из семьи, а сам займёшь его место, — квадратная улыбка, растянувшая пухлые щеки, была призвана утихомирить раздражённого Яна. Но Чонину не удалось подобрать достойный ответ: дверь в аудиторию открылась, впустив профессора Ха Ына, а за ним — ещё кого-то. — Добрый день, — Ха Ын одарил притихших студентов вежливой, отстранённой улыбкой. — С некоторыми из вас мы уже встречались, с кем-то ещё нет. Прежде чем мы начнём лекцию, позвольте представить моего ассистента, а также по совместительству вашего второго преподавателя по направлению «Литература и искусство». Господин Ли Феликс, — юноша, до этого скрытый массивной фигурой профессора, выплыл чуть вперёд. В первый момент Чонину показалось, что он внезапно оказался в аду. Вот так просто. Кто-то щёлкнул пальцами — и его расщепило на атомы, а затем перенесло в преисподнюю. Иначе объяснить происходящее было невозможно. Перед его глазами предстал тот самый Енбок, который несколько месяцев назад погрузил его в состояние страшнейшей тревоги, выбраться из которой было пиздец как сложно. Только… только сейчас он выглядел иначе. Ли Феликс — и какого хуя он Феликс? — был одет строго, но вместе с тем стильно. В отличие от многих преподавателей, чей возраст давно шагнул за отметку в пятьдесят, Феликс не старался выглядеть ни старше, ни моложе. На нём были простые чёрные широкие брюки, закреплённые на талии тонким ремнём с пряжкой в виде фирменного логотипа одного недешёвого бренда; сверху — чёрная рубашка, заправленная в брюки, а через предплечье переброшен удлинённый пиджак того же цвета. Белые волосы, более холодного оттенка, чем запомнилось Чонину, были собраны в низкий пучок, лишь пара тонких прядей обрамляла маленькое лицо, лежа поверх чёрных дужек очков, крепко сидящих на его аккуратном носике. У этого лже-Енбока была тяжёлая, подавляющая аура, что чувствовалась даже на задних рядах аудитории, где сидели Чонин с Джисоном. Последний же, казалось, не замечал, как покраснел его друг и как у него в руках треснула ручка — та самая, к слову, принадлежавшая Джисону. — Добрый день, меня зовут Ли Феликс, я буду вашим преподавателем в практической части занятий, а также на некоторых семинарах. Прошу, позаботьтесь обо мне, — и это точно не могла быть ошибка. Голос, являвшийся Чонину то в кошмарах, то во влажных, наполненных кинковыми сюжетами снах, принадлежал только одному человеку — Енбоку. Краснота ярости, поселившаяся на лице и шее Чонина, мгновенно спала, как только последнее слово Феликса добралось до сознания Яна. Тот побледнел так сильно, что Хан, который в этот момент всё же обернулся к другу, нахмурился и аккуратно коснулся его предплечья. — Эй, ты в порядке? Чонин? С тобой всё хорошо? — тихий шёпот едва доходил до Чонина, которого трясло, словно в лихорадке. Он всеми силами старался поймать взгляд Енбока, сам не зная зачем. — Чонин? Хан сжал запястье Яна, пытаясь привести его в чувство, но в тот же момент Чонин резко дернулся назад. Его взгляд всё же пересёкся со взглядом нового преподавателя — и это было начало конца. В глазах, где раньше плавали звёзды в патоке удовольствия, сейчас трещали ледники. Феликс прошёл по Яну безразличным взглядом, обдал холодом с ног до головы, будто тот был всего лишь вещью, предметом интерьера, скучным и безликим, и отвернулся. — Простите, мне надо выйти, — Чонин подскочил на стуле; тот от резкого движения рухнул на пол с громким стуком, и, не дожидаясь ответа профессора, Ян бросился к выходу. Дверь с треском врезалась в стену, а господин Ха Ын с удивлением смотрела в спину Чонина. Уже спустя мгновение его губы поджались, а брови сошлись на переносице в выражении крайней степени возмущения. — Как зовут этого студента? — Феликс подал голос, обращаясь к аудитории. В его руках был планшет, открытый на вкладке со списком студентов, подавших заявку на этот курс. — Ян Чонин, — с первого ряда донёсся голос одной из девчонок; кажется, это была Мина, у которой вечно во рту не держалось ничего. — Он у нас такой… не самый прилежный студент, — Мина стреляла глазками в Феликса, и хоть Джисон этого сам не видел, судя по сладкой интонации, Ким старательно извивалась на своём месте. — Что ж, передайте господину Яну, что если у него была важная причина так внезапно покинуть первое занятие в этом семестре, то пусть принесёт справку или объяснительную — может сразу в деканат, — Феликс холодно улыбнулся Мине, быстро вбив что-то в планшет, а затем с мягким шлепком опустил на экран крышку чехла. — Профессор, прошу прощения. Продолжайте, — сделав шаг назад, Феликс пропустил вперёд Ха Ына, который в ответ лишь коротко кивнул. — Что ж, давайте приступим к лекции. Тема сегодняшнего занятия: Шекспир. «Макбет». Чонин не знал, куда себя деть от ужаса. Его трясло от осознания того, что теперь его позорная часть жизни — то, за что он гнобил других много лет, то, за что презирал своего старшего брата — могла выйти наружу. Но этого не могло произойти, только не с ним. Он всегда, абсолютно всегда, был аккуратен, следил за всем, что происходило, контролировал всё. И лишь один раз за всё время проебался. С Енбоком. Неужели этот напыщенный парень, по совместительству его новый препод, действительно был той феей? Нет, это просто чушь. Он бы знал! Он бы точно знал, если бы тот учился в одном университете с ним. Невозможно же пропустить мимо такого человека, невозможно. Чонин с надрывом дышал, упираясь ладонями в холодный фаянс раковины. Из крана хлестала ледяная вода, под которую Ян то и дело опускал голову, надеясь, что этот обжигающий холод приведёт его в чувство. Капли затекали под ворот чёрной футболки, скатывались по позвоночнику, вызывая непроизвольную дрожь по всему телу, но долгожданное спокойствие так и не наступало. Перед глазами то и дело всплывали воспоминания той самой ночи, после которой у него раз за разом рушились стены, столь преданно возводимые годами. Енбок метастазами распространился по его организму, медленно убивая рациональность. И когда казалось, что наступила ремиссия, что с этим уебком было покончено, он просто взял и появился вновь. Боль усилилась, приводя с собой ярость, усадив её рядом — а там и до срыва было недалеко. Не сейчас, когда отец затянул потуже на его шее ошейник, посадив на цепь, как последнего из своего выводка, кто хотя бы как-то подошёл бы на роль послушного пса. Чонин ненавидел себя даже больше, чем проклятого Енбока, но ничего не мог с этим поделать. Закрутив назад вентиль крана, Ян поднял голову, медленно выдохнул — пора брать себя в руки, придумывать, что делать дальше. Ему нужен был чёткий план действий, надо было с кем-то посоветоваться. Но с кем? Никто, абсолютно никто из его окружения не знал о том, как низко он может пасть, идя на поводу у своих отвратительных желаний, полных грязи и помоек. Он не Минхо, он не такой, нет. Ему не нравятся парни, он не получает от этого удовольствия, это всё дурацкий мозг, с ним точно что-то не так. Он ненавидел всё то, что делал. Это омерзительно, но это был единственный способ справиться с собой. К тому же он всё прекратил: прекратил ходить по сомнительным барам, остановил этот бесконечный поток связей на одну ночь. Енбок стал началом конца. Енбок, Енбок, Енбок. Это имя — оскомина, это имя вызывало рвотный позыв и отчаяние. Длинные пальцы зарылись в мокрые волосы, с силой оттягивая пряди в стороны — ему надо было что-то с этим сделать. Отказаться от курса? Поздно: он уже не мог этого сделать; переписываться на другую дисциплину — муторно и отнимет слишком много времени, у него просто нет такой возможности. Не ходить вовсе? Тогда отец точно взбесится, никаких поблажек не будет. — Я в полной жопе, нахуй, — Чонин зажмурился, лишь бы избавиться от навязчивого холодного взгляда, что то и дело возникал перед глазами. Этот Ли Феликс — абсолютная копия его ангела, но в то же время пугающе другой. Енбок, с его глазами, полными медовой сладости, не смог бы ничего с ним сделать, а если бы попытался, то Чонин уничтожил бы его, стёр с лица земли. Но Ли Феликс… в нём было что-то такое, что пугало даже отбитого Чонина. Он понимал, что связываться с этим человеком опасно. Обманчиво миловидная внешность скрывала под собой бездну, взывающую к себе. Ян не хотел в неё падать, ему не стыдно признаться, хотя бы самому себе, что он боится. Боится этого новенького, потому что не понимает, кто он на самом деле. — Выяснить, кто он. Узнать всё, что ему нравится, что он любит, чем живёт. Я должен узнать о нём всё, абсолютно, — Чонин выдохнул через нос, и когда мысли, наконец, структурировались в его голове и приняли должный порядок, он понял, что именно надо делать. Ему, может, и была свойственна импульсивность, но жизнь с отцом научила принимать решения быстро и формулировать желания чётко. И сейчас, чтобы выжить, сохранить репутацию, Чонину было необходимо действовать скрытно, стать тем, кого Енбок не знал. Чонин вытащил из лотка бумажные полотенца, вытер ими лицо, голову и шею, а потом выкинул в мусорку вместе со своими страхами и сомнениями. То, что произошло сейчас, — не должно было повториться. Он допустил ошибку, показав свою слабость, уязвимость перед этим Енбоком, или кем он там на самом деле был. Подобное могло стоить ему столь необходимых баллов, а ещё — репутации и головы. Но возвращаться было не вариант: пара уже почти подходила к концу, придётся придумать оправдание — написать Миен, чтобы она сделала для него справку. Сегодня на пары он больше не вернётся. Отписавшись Джисону, что сегодня его не будет, Чонин закинул рюкзак на плечо и вышел из туалета, сразу же направляясь к выходу. Повезло ещё, что пары были в самом разгаре, и коридоры Енсе были пусты. Никого лишнего, никого, кто остановил бы его тупыми разговорами, флиртом и предложениями потусить этим вечером. Ему надо было побыть одному, ему надо было разработать план. А завтра он вернётся, и всё будет, как прежде.

***

— Хан Джисон? — Феликс держал в руках тот же планшет, когда обратился к аудитории. — О, это вы. Задержитесь, пожалуйста, на пять минут, — растянув губы в показательной вежливой улыбке, он чуть склонил голову и уставился прямо на Хана. Тот, застигнутый врасплох, выглядел как испуганный сурок. — Д-да, хорошо, ладно, я понял, — бормотал он себе под нос, не слишком уверенный, что его услышали. Одногруппники лишь сочувственно вздохнули, скрывая за этими вздохами любопытство. Сплетни — это то, что всегда кормило студентов, даже если они были душными ботанами. Пока поток студентов, спешащих с одной пары на другую, постепенно иссякал, Джисон нервно перекатывался с мыска на пятку, стоя перед столом преподавателя. Ха Ын уже покинул аудиторию, оставив последние указания Феликсу насчёт грядущего семинара с этой группой. Как только за ним закрылась дверь, Джисон выдохнул, убирая очки с носа на лоб. — Ну и какого хуя, Ликс? — с недовольным лицом Хан запрыгнул на ближайший стол, упираясь локтями в колени. — Чего тебе от меня надо? — Куда это делся твой дружок, Хани? — Феликс облокотился на преподавательский стол, скрестив руки на груди. Его взгляд пестрил озорством и каким-то лукавством. — Откуда я знаю? Он вообще вел себя так, будто призрака увидел. Сначала покраснел, потом побледнел, а потом и вовсе стартанул. Но у Чонина бывают такие приступы ебанутости, — Джисон потянулся всем телом, прохрустел позвонками и вел себя так, будто ничего такого не произошло. — А может, и увидел, — низкий голос Феликса пробрался в уши Джисона, оглушая набатом. Застыв в нелепой позе с поднятыми локтями, Хан медленно поднял на друга расширившиеся от ужаса глаза. — О, дошло? — губы Феликса тронула тонкая усмешка. — Нет. Ликс, блять, нет! Нет, сука, нет! Не смей! Нет! — Хан спрыгнул со стола, нервно ходил по кабинету, то и дело закидывая руки за голову. — Не может, блять, этого быть. Ты хочешь сказать, что он один из тех, кто познакомился с Енбоком? Он? Вот этот сгусток гомофобии? Вот этот ярый представитель натуралов-ебанутов? Нет, я не верю. Не-а. Пожалуйста, скажи, что нет, — Джисон готов был упасть на колени перед Феликсом, вскинув руки в молитвенном жесте. Но он понимал: это не поможет, ничего уже не поможет. — Помнишь… где-то месяца три-четыре назад я просил тебя забрать меня утром от одного парня? И ты тогда ещё завистливо признался, что сам был бы не против так ковылять? — Феликс кусал нижнюю губу с искренним удовольствием, наблюдая за тем, как Хан метался у него перед глазами, пребывая в состоянии абсолютного неверия. — Блять, нет. Не может этого быть, сука. Ведь когда я приезжал к Чонину в гости, ещё удивился, что это тот же самый дом. Но я даже представить себе не мог, что это буквально… — Хан опустился на корточки, низко склонив голову, чтобы упереться лбом в колени. — Какого хуя, Феликс. Это очень опасно. Ты ведь не собираешься ничего с ним делать? Скажи, что нет. Умоляю. Феликс лишь лениво пожал плечами в ответ, всё ещё хихикая с отчаяния, нарисованного на лице Джисона. Оно сменилось ужасом. — Ликс, чтобы ты ни задумал… не впутывай в это меня. Чонин — он правда мой друг. — Он не знает, что ты гей, Джисон, — в тоне Феликса повеяло холодом. — Он гей, который ещё и гомофоб. Ты серьёзно? Друг? — Он хороший человек, я знаю его не первый год. И, пожалуйста, я… я не хочу переставать с ним общаться. Чонин во многом помогает мне как другу. На самом деле он хороший человек. Правда, — поддавшись порыву, Джисон рванулся, чтобы подлететь к Феликсу. — Пожалуйста, сделай вид, что ты не Енбок. Похорони эту свою сторону хоть ради меня. Умоляю тебя. Не здесь, не сейчас, пожалуйста, — сжимая тонкие пальцы Феликса в своих холодных, чуть потных ладонях, Джисон трясся от навалившихся новостей. — Ты разве не боишься, что он узнает о твоём нездоровом интересе к своему брату? — жестом, полным нежности и искренней заботы, Феликс заправил вьющуюся прядку за ухо Джисона. — Он не узнает, — решительно мотнув головой, Джисон поджал губы. — О нём знаешь только ты. А тебе я верю. Поэтому прошу тебя… — Ладно-ладно, я понял. Енбока хороним, оставляем только Феликса. Но за это ты едешь со мной в эти выходные к Сынмину. — Блять. Так и думал, — несмотря на недовольный вид, Джисон выглядел уже более расслабленным. — Ладно. Я съезжу к твоему бывшему на тусовку. Всё, мы договорились. Да? Ведь так, Феликс? — Джисон смотрел на друга большими глазами-бусинками, отказать которым было невозможно. Даже если ты холодный Ли Феликс. — Может, заставлю тебя переспать со мной ещё… — Ликс… — Шучу. Договорились. Но если он полезет ко мне первым, я не буду останавливать его, — скользнув языком по губам, Феликс улыбнулся. — Я остановлю, — Джисон, не успев выйти из кабинета, обернулся к другу. — Не трогай его, пожалуйста. Ты его не вывезешь. Ты сломаешь его. Ответом ему была лишь короткая ухмылка да ленивое пожатие плечами.