Когда рушатся обеты

«Чёртов извращенец», — промелькнуло в голове Фэн Синя, когда его взгляд, широко распахнутый, застыл на лице другого. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым, пропитанным лишь несмолкающим, почти нахальным щебетом ночных птиц за окном. По бледным скулам Му Цина пробежала россыпь алого — как от внезапного жара — Повтори, — его собственный голос прозвучал чужеродно, хрипло. Му Цин, словно вынырнув из воды, отстранился, сел рядом на мягкое ложе. Ещё немного, и он точно ударит Наньяна. — Я хочу нарушить свои обеты. С тобой. Прозвучало это интимнее самого нежного признания в любви, смелее любого предложения руки и сердца. Фэн Синь не мог поверить. Он не ждал такого от Му Цина, от человека, чья жизнь была выкована трудом, чьи достижения были выстраданы, и который теперь готов был одним действием перечеркнуть всё. И если Му Цин уже принял это решение, которое, наверняка, зрело в нём долгие месяцы, то Фэн Синь не мог. — Ты… ты действительно всё обдумал? Ты же лишишься своих сил! Потребуется время, чтобы их восстановить… — Да чтоб тебя, Фэн Синь! — выдохнул Му Цин, его глаза блеснули в полутьме, закатываясь от досады. — Я всё обдумал, дубина. Иначе, зачем бы я говорил это? Я хочу этого. Я хочу тебя. Последние слова, едва слышные, хрипловатым шёпотом скользнули в самую глубину сердца Наньяна, мягко, как шелк. Му Цин, застыв на месте, неловко переминался, комкая складки простыни под дрожащими пальцами. — А еще… — его голос вновь дрогнул. — Хочу тебе отсосать. Фэн Синь поперхнулся воздухом. Это было… слишком. Слова, словно молния, пронзили привычный уют их отношений. Три года, проведенных в пьянящей близости, в океане томных поцелуев и жарких объятий, не подготовили его к такой откровенности. Они никогда не говорили о таком. Словно ведомый чем-то сильнее себя, Фэн Синь наклонился вперёд, кончиками пальцев осторожно коснувшись скулы Юго-Западного бога войны. Му Цин подался под это невесомое прикосновение. — Давай… давай на первый раз обойдемся без этого, — выдохнул Фэн Синь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Ты… как хочешь? Сверху? Или… снизу? — Хочу, чтобы ты замолчал, — огрызнулся Му Цин, но его губы тут же нашли губы Фэн Синя, заглушая последующие слова. И Фэн Синь, покоренный этой внезапной дерзостью, не смог сдержать улыбки. Собравшись с духом, Му Цин быстро оседлал его, прижимая ладонью к поверхности кровати, не давая ни малейшего шанса изменить положение. Однако в каждом его движении, несмотря на новообретенную власть, сквозила глубокая неловкость — пальцы, неуверенно дрожащие, совершали резкие, словно выверенные движения. Фэн Синь смотрел на него снизу вверх, и впервые видел его таким: смущенным, почти уязвимым, но в то же время поразительно дерзким. Щеки его пылали от стыда, но глаза, напротив, упрямо не отводил, встречаясь с его взглядом. И это, черт возьми, сводило с ума сильнее любых, самых изощренных ласк. — Му Цин… — попытался возразить он, но тот вновь, решительно и жадно, впился в его губы, не давая договорить. Поцелуй, глубокий и влажный, выбил из легких остатки воздуха. Сквозь тончайший шёлк ночного белья проступал жар, почти осязаемая твёрдость, волна нетерпения, которая, казалось, грозила взорваться. Му Цин, пальцами, дрожащими от жажды, почти рвал застежки, стягивал тонкую ткань с той отчаянной скоростью, что от каждого резкого движения Фэн Синя перехватывало дыхание. — Ты точно хочешь… — Фэн Синь замер, слова застряли в горле, когда прохладные, но полные огня пальцы скользнули по его груди, опускаясь вниз, к самому сокровенному. — Хочу. Фэн Синь притянул его ближе, впечатывая поцелуй в изгиб шеи, чувствуя, как тело Му Цина вздрагивает от нежности, слишком близкого, интимного прикосновения. Тот тихо застонал, прикусив нижнюю губу, пальцы сжимали простынь в кулаке, и сдавленный выдох сорвался с губ. Но Му Цин отстранился, начал опускаться ниже и в этот миг Фэн Синь словно пробудился от сна, который уже почти поглотил его. Его ладонь, резким, но бережным движением, перехватила пальцы Му Цина, останавливая. — Подожди, — хриплый шёпот вырвался сам собой, и Фэн Синь с удивлением ощутил, как дрожит его собственный голос. — Не… не надо так. Му Цин поднял на него глаза. В их глубине плескалось бушующее море — вызов, перемешанный с жгучим стыдом, слившийся в единое, ослепительное пламя. Он уже готов был огрызнуться, что-то резкое сорвалось бы с его губ, но Фэн Синь опередил его. — Дай я позабочусь о тебе. — Я не… — Не хрупкая девица, я знаю, — прервал его Фэн Синь, и в его глазах мелькнула тёплая, понимающая улыбка, осветившая темноту комнаты. Му Цин ощутил, как что-то внутри него закипает, готовое вот-вот прорваться, но Фэн Синь не дал ему даже додумать мысль. В тот же миг его губы накрыли губы Му Цина. Не успел он осознать, как оказался на спине, мягко, почти благоговейно опущенный на нагретые подушки, устланные мягкой тканью. Фэн Синь целовал его так, будто пытался выжечь на нем свое имя, будто боялся, что этот драгоценный миг вот-вот ускользнет, растает, как утренний туман. Его руки, не находя покоя, трепетно скользили по гладкой коже плеч, по изгибу шеи, вниз, к ключицам, а затем, с той же неумолимой нежностью, спустились к поясу штанов. Му Цин вздрогнул, когда Наньян развязал узел, открывая взгляду нагретую кожу. Губы Фэн Синя, горячие и влажные, прошлись по внутренней стороне бедра, оставляя за собой след жгучего желания. Он осторожно прикусил тонкую кожу, заставив Му Цина выпустить тихий, одобрительный вздох, который прозвучал где-то на грани стона. И когда губы Наньяна коснулись горячей, налитой плоти, Му Цин резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Мир перед глазами замерцал, исказился, словно отражение в воде, подернутое рябью. — Фэн… — хриплый выдох сорвался с губ, едва слышный, словно шепот на грани потери сознания. Ладонь сама собой, помимо воли, ухватила густые, шелковистые волосы Наньяна. Это был не призыв остановиться, скорее отчаянное желание удержаться, иначе он просто не выдержит. Ощущения были слишком острыми, слишком обжигающими. Фэн Синь взял его глубже, медленно, словно пробуя нектар, от которого невозможно отказаться, каждым сантиметром, который ему покорялся. Му Цин закрыл глаза, затылком утопая в мягкой подушке, и голос, предательски поддавшись, сорвался в тихий, долгий стон. Горячий, влажный плен сжимал его, движения были неуклюжими, но в этой неловкости таилась искренность, что сводила с ума куда сильнее отточенной техники. Он старался держать себя в руках, но всякий раз, когда Фэн Синь погружался глубже, губами обнимая, языком исследуя, его тело отказывалось подчиняться. Бедра непроизвольно подались навстречу, сердце забилось диким, исступленным ритмом, дыхание стало поверхностным, прерывистым, словно его гнали по бесконечному полю. — Черт… не смотри на меня так, — прошептал, когда Наньян поднял глаза, не замедляя своего натиска. Этот взгляд снизу, пьянящий, наполненный безмолвной, но неоспоримой решимостью, стал последней каплей. Фэн Синь ускорил темп, помогая себе рукой, словно боясь упустить этот драгоценный миг, и не отпускал, пока Му Цин не достиг пика, не сорвался окончательно. Тело выгнулось дугой, пальцы впились в густые волосы слишком сильно, и он едва не захлебнулся собственным, громким стоном, который вырвался из самой глубины его существа. Горячая, обжигающая волна пронеслась по венам, и он, потеряв всякий контроль, излился, отдаваясь без остатка, в теплый, принимающий плен рта Фэн Синя. На несколько долгих, тягучих секунд всё внешнее перестало существовать: остался лишь удушливый, тяжелый воздух, наполненный лихорадочным биением, и сладкая истома, опутавшая каждую клеточку тела. Му Цин откинулся назад, позволив тяжести поглотить себя. Веки его, трепещущие, как крылья испуганной птицы, закрылись, пытаясь унять бурю, бушевавшую внутри. Щёки горели, отдавая жаром, а губы, тонкие и бледные, едва заметно дрожали, не в силах произнести слова, роившиеся в голове. Фэн Синь, словно пробудившись от глубокого сна, отстранился. Движение было неспешным, но в нём ощущалась новая, неведомая доселе лёгкость. Он провёл тыльной стороной ладони по уголку губ, стирая остатки. И эта его улыбка — такая простая, такая наивная, до нелепости счастливая — ударила по Му Цину с новой силой, заставив его покраснеть ещё сильнее, до самых кончиков ушей. Наньян, лаская чужое бледное бедро, перенес своё прикосновение выше. Его пальцы легли на вздымающуюся грудь возлюбленного, стремясь проверить остатки духовных сил. Но, не ощутив привычного мощного потока, он замер. Под его кончиками дрожало не только тело, но и само слабое, умирающее мерцание духовной энергии. Её практически не осталось. Он чувствовал, как силы утекают, как вода из треснувшего сосуда. — Му Цин… — прошептал он, голос его был низок и бархатист, губы едва касались кожи у самого уха. — Ты… ты не можешь… Но Му Цин, казалось, не слышал ни одного слова этого предупреждения. Он стиснул зубы, и его взгляд, доселе опущенный, устремился прямо в глаза Наньяну. В них, словно в предрассветном небе, смешались алые от напряжения и глубокого, всепоглощающего желания оттенки. Они сияли, горели решимостью, которая казалась абсолютной. — Я могу, — выдохнул он хрипло. Его руки несмотря на слабость, впились в плечи Фэн Синя. — Я хочу продолжать. Фэн Синь вздрогнул. Сердце, обычно такое спокойное, забилось в диком, тревожном ритме. — Ты такой упрямый. Му Цин лишь тихо хмыкнул, его тело, еще трепещущее от остатков пережитого наслаждения, прижалось к Фэн Синю. Дыхание его было прерывистым, словно вырванным из груди, а тело дрожало, как пойманная птица. Обсидиановые глаза горели неукротимым, первобытным пламенем, в котором смешались боль, страсть и странное, вызывающее смирение. — Под подушкой... масло... Фэн Синь осторожно, словно извлекая сокровище, достал небольшой флакон, открывая его. Масло, прохладное сначала, растаяло под его пальцами, становясь живым, горячим. И затем, с той же бережностью, он позволил этим горячим, скользящим каплям упасть на кожу Му Цина, чувствуя, как каждая клеточка тела откликается на это прикосновение. — Расслабься, — прошептал он, низким, бархатным голосом, что сам по себе стал лаской. Его пальцы скользнули по гладкой коже бедер, прежде чем с нежной осторожностью ввести первый палец. — Скажи, если будет больно… я сразу же остановлюсь. Му Цин едва заметно закатил глаза, чувствуя, как смешанный укол легкого смущения и растущего желания вырывается из груди. «Серьёзно даже в этот момент?» — пронеслось в голове Фэн Синя, но слова потонули в его собственном, отчаянном порыве к поцелую. Он жадно прильнул к губам, желая заглушить первый, робкий стон, который грозил сорваться с чужих губ. Когда второй палец, с такой же плавностью, но уже с большей смелостью, нашёл своё место, пальцы Му Цина инстинктивно зарылись в густые, тёмные волосы Фэн Синя, сжимая их у самых корней. Фэн Синь, чувствуя, как тело Му Цина отзывается на его прикосновения, вел поцелуями по линии его челюсти, задерживаясь на любимой, нежной шее. Он слегка кусал, ожидая привычного, возмущенного вздоха, но вместо этого из глубины груди Му Цина вырвался звонкий, нежный стон. Мышцы вокруг пальцев Фэн Синя напряглись, подчиняясь новому импульсу, и он, наблюдая, как глаза Му Цина в этот раз закатываются не от протеста, а от чистого наслаждения, вновь медленно двинул пальцами. Губы Му Цина снова приоткрылись, исторгая ещё один трепетный стон. — Знал бы я раньше, что ты способен издавать такие звуки, я бы уговаривал тебя днями и ночами. Лёгкая, победная улыбка мелькнула на губах Фэн Синя. Он не дал Му Цину ни шанса ответить, ни колкое замечание, ни робкое согласие, потому что знал — Му Цин способен на оба. Вместо этого, с тем же невозмутимым намерением, что и раньше, он ввёл третий палец, сбивая его настрой. И если Му Цин был извращенцем, то Фэн Синь не лучше, потому что ему нравилось то, как этот извращенец проявлял себя. Румянец, словно расцветающий под поцелуями солнца, залил бледную кожу Му Цина. Он заломлял брови, прикусывая нижнюю губу. Тёмные, шелковистые волосы, что были чернее самой безлунной ночи, раскинулись по подушкам, а несколько передних прядей, прилипнув ко лбу от влаги. Фэн Синь потянулся, чтобы аккуратно заправить их за ухо, нежно касаясь кожи. Ресницы дрожали, словно крылья бабочки, готовящиеся взлететь, и он, не сопротивляясь, подавался навстречу пальцам, полностью отдаваясь потоку наслаждения, не пытаясь его скрыть. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, горячим, будто насыщенным невидимыми искрами, от которых невозможно было увернуться. Фэн Синь смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Каждая линия лица Му Цина, каждый его вздох, казалось, врезались в его память, становясь частью чего-то глубокого и невыразимо прекрасного. Фэн Синь уткнулся лицом в изгиб его шеи, в теплое, податливое место, где кожа так тонко отзывается на прикосновения. Губы ищут, находят, и на мгновение замирают, вкушая солоноватый привкус его пота. В этот момент мир сужается до этого единственного, пьянящего ощущения. Фэн Синь никогда прежде не знал, что такое настоящая близость. Не просто сплетение тел, не мимолетное соприкосновение плоти. Нет, это было нечто иное — когда каждая клеточка его существа отзывалась на самое легкое движение, когда их дыхание становилось единым ритмом, а душа — почти осязаемой. Он медленно поднимает голову, в его глазах — океан, в котором плещутся отголоски всего, что они пережили. В глазах Му Цина отражается его собственный взгляд, и он видит там целый мир: робкий страх, упрямое нежелание сдаваться, едва уловимую нежность, крадущийся стыд, и, конечно же, раскалённую страсть, что пылает между ними. — Может, хватит... просто пальцами? — Если тебе уже стало недостаточно, — ответил Фэн Синь. Он медленно, с еле слышным, неприличным звуком, вынул пальцы. Му Цин едва успел уловить воздух, как Фэн Синь уже накрыл его губы поцелуем, вливая в него свою духовную энергию, позволив ей растечься по чужим меридианам. Энергия окутывала его духовное ядро, ласково, но настойчиво, подготавливая к тому, что должно было последовать. Фэн Синь начал медленно входить, останавливаясь, давая Му Цину время привыкнуть, почувствовать, потому что хватка на его волосах стала чуть сильнее, а в глазах Му Цина он увидел вспышку невысказанного. Сердце Му Цина забилось в сумасшедшем ритме, когда Фэн Синь вошёл до упора, заполняя его целиком. Это было слишком. Слишком откровенно, слишком обнажающе для него, слишком много чувств, захлестнувших его в этот момент. Слишком интимно, и Фэн Синя в нем было слишком много — его тепло, его энергия, его… всё. Казалось, всё было слишком. Но, к его собственному удивлению, это слишком было именно тем, чего он так отчаянно желал. И это нравилось ему до дрожи. Фэн Синь, ощущая, как напряжение, сковывающее Му Цина, ослабевает под его ладонями, замедлил темп, даруя каждому вздоху, каждому прикосновению утонченную негу. Время вокруг них, казалось, свернулось в тугой, звенящий узел, остановившись лишь для них двоих. Му Цин прижал его к себе еще теснее, и Фэн Синь утонул в теплом, пульсирующем жаре его тела, ощущая, как энергия, словно живой огонь, искрит между их сплетенными руками. — Все же… Ошибки на твоих храмах… были не совсем ошибками. — Мог бы найти слова и получше, — наигранно возмутился Фэн Синь, отвечая резким толчком, в котором звучал, скорее, игривый упрек, нежели истинное раздражение. — Это был комплимент. Он взглянул вниз, и его щеки вспыхнули ярче прежнего, словно залитые закатным солнцем, а затем на его губах расцвела коварная, озорная улыбка. — Друг всех девушек и жен… мужьям сыновей дарует он, — Му Цин начал свою любимую шутку, но прервался на полуслове, срываясь в непроизвольный стон, когда новый, более страстный ритм Фэн Синя захлестнул его. Му Цин задыхался, каждое его движение отзывалось глубоким эхом в груди, словно сотрясая фундамент его существа. Комната вокруг расплывалась, теряла очертания, перед глазами плыли радужные всполохи. И лишь когда Наньян осторожно вытер слезы, что, словно бурные реки, проложили путь по его щекам, он осознал истинную причину. Это был не страх, не боль, а лишь неистовый, всепоглощающий избыток чувств. Его тело дрожало, охваченное трепетом, словно внутренний огонь метался между желанием сгореть дотла и обжечь своим пламенем все вокруг. Он вцепился в Фэн Синя, словно в единственную, несокрушимую опору в бушующем море эмоций, и тот ответил тем же — бережно, почти благоговейно, сплетая их души воедино. Их дыхания стали одним потоком, руки скользили по коже, оставляя за собой знойные, пульсирующие следы. И все, что веками оставалось невысказанным, все тайны, что хранились в глубине сердец, растворялись в этих прикосновениях, словно сахар в горячем чае, оставляя лишь чистую, возвышенную негу. Му Цин хотел что-то вымолвить. Возможно, очередной колкий укол, рождённый привычкой, а может, запоздалое признание, таившееся где-то в глубинах души. Но слова таяли, не успев обрести форму, растворяясь в густом, насыщенном воздухе. Осталось лишь дыхание. Его собственное, рваное, становящееся всё более жадным, и дыхание Фэн Синя — ответное, плавное, словно мелодия, подхватывающая каждое его движение, каждый выдох, не давая душе рассыпаться на мельчайшие осколки. Между неглубокими, учащёнными вдохами, вырывались обрывки фраз — слова, не имеющие чёткой структуры, которые тут же растворялись в атмосфере, как лёгкий туман, рассеиваемый их общим дыханием. Му Цин не улавливал смысла, но каждой клеткой тела ощущал их. Чувствовал тепло, ласку, отголоски желания, что пульсировали между ними. И когда волна наслаждения, сладкая и всепоглощающая, накатила на них обоих, Му Цин едва удержался от крика. Этот звук, вырвавшийся из глубины его существа, был слит с отчаянным, захлёбывающимся поцелуем, превращаясь в единое, неистовое восклицание. За окном бледнело. Небо, ещё недавно чернильно-чёрное, окрашивалось в нежные оттенки предрассветной дымки, намекая на скорый приход утра. Му Цин дышал тяжело, его губы дрожали, выдавая переполнявшие его эмоции. Глаза были плотно прикрыты, словно он пытался удержать ускользающий момент. Фэн Синь прижимал его к себе, крепко, не позволяя ни на секунду оторваться, пока их дыхание, наконец, не начало выравниваться, переходя в единый, успокаивающий ритм. — Ты доволен? — выдохнул Фэн Синь, его голос звучал почти неслышно, как шёпот ветра. — Если бы ты знал насколько, — улыбнулся Му Цин, едва касаясь пальцами его виска. Они лежали так долго, погружённые в тишину, которая говорила больше, чем любые слова. Му Цин сделал вдох. Глубокий, тяжёлый, словно последний, вырвавшийся из самого сердца. Фэн Синь почувствовал, как слабая, едва уловимая пульсация его духовной энергии начала угасать, подобно угольку, медленно тлеющему под слоем пепла. — Их не осталось, — прозвучал его тихий, наполненный сожалением голос. Му Цин открыл глаза. Взгляд его был усталым, но в нём читалось спокойствие, пришедшее из осознания. — Я не жалею.