Вечная любовь

Ночь окутала Зимний дворец бархатной темнотой, лишь редкие огоньки свечей пробивались сквозь тяжелые портьеры, намекая на бодрствующих обитателей. Николай Павлович, облаченный в простую белую рубашку, что придавала ему вид скорее домашний, нежели царственный, бродил по пустынным коридорам. Бессонница, словно назойливая муха, не давала покоя, и он, ведомый неясным влечением, направился к кабинету, где, должен был находиться его любимый. Шеф жандармов, человек, чья преданность и усердие были известны всей империи, должен был провести эту ночь в гостеприимных покоях Николая. Но Александр Христофорович, увлеченный делами государственными, мог и забыть о столь незначительной, по сравнению с заботами о благе державы, детали. Николай Павлович, не спеша, ступал по мягкому ковру, его шаги были едва слышны в тишине. Подойдя к заветной двери, он постучал – скорее по привычке, нежели по необходимости. В этом дворце, где каждый уголок был ему знаком, а каждый обитатель знал его по первому зову, формальности казались излишними. Но Николай Павлович всегда стучал войдя Николай мягко улыбнулся увидев любимого — Ваше светлость, – произнес он, его голос звучал тихо, но уверенно, – в ваших планах на сегодняшнюю ночь имеется место для меня, или я остался неудел? Граф, сидевший, опустив голову, склонившись над донесением, тут же поднял красные очи на своего любимого. Хмурость мгновенно исчезла с его лица, уступив место мягкой улыбке, которая тут же осветила бледное лицо мужчины. — Вот как раз этой ночью нет, вам надлежало бы почивать в столь поздний час, солнце мое, а не разгуливать по коридорам дворца, как деча малое, – ответил Бенкендорф, его голос был полон нежности и легкого укора. Николай Павлович усмехнулся, прикрыв на мгновение глаза, открывая их через пару секунд без тени негативных эмоций, Николай Павлович сложил руки за спиной, его голубые глаза внимательно смотрели на графа. Он медленно подходил ближе, не сводя взгляда с мужчины, чье присутствие всегда приносило ему умиротворение. На столе, освещенном тусклым светом свечи, лежали бумаги, исписанные каллиграфическим почерком, свидетельство неустанных трудов Александра Христофоровича. Обойдя стол, Николай Павлович нагло уселся на край стола своего возлюбленного, закинув ногу на ногу. — То есть вы не рады меня видеть? – промолвил Николай Павлович, его голос обрел игривые нотки, а взгляд скользнул по исписанным листам, словно ища в них подтверждение слов графа. – А ведь я полагал, что мои желания, даже столь незначительные, как присутствие мое рядом с Вами, всегда имеют место быть в Ваших планах, Александр Христофорович. Неужели государственные дела настолько поглотили Вас, что Вы забыли о том, что и у Вашего императора есть свои, пусть и скромные, потребности? Романов слегка наклонил голову, позволяя свету свечи упасть на его лицо, подчеркивая нежность черт и легкую печаль, мелькнувшую в глубине голубых глаз. Его поза, непринужденная и в то же время полная скрытой власти, казалась вызовом, но вызовом, исполненным любви и доверия. Он знал, что граф не сможет устоять перед этим взглядом, перед этой легкой дерзостью, которая так ему нравилась. Руки жандарима, словно по наитию, легли на колени Николая Павловича, начиная неспешное, ласкающее движение. Мурашки пробежали по телу Императора, предвещая волну наслаждения. Темно-алые глаза графа, внимательно вглядываясь в глаза монарха, казалось, гипнотизировали его. — Солнце мое, – проговорил Бенкендорф, его голос звучал низко и бархатно, – ваши желания всегда стоят превыше всего. Но сейчас, в данный момент, позвольте мне сосредоточиться на работе. Я обещаю, – рука медленно скользнула вверх, к бедрам Николая, сжимая их с нежной силой, – что как только освобожусь, приду к вам. И утром, как следует, извинюсь перед своим солнцем за те часы, что вы провели в одиночестве, без меня. И мы проведем большую часть дня вместе. В этих словах, произнесенных спокойным, чутким, но в то же время полным скрытого огня тоном, звучало обещание, которое вызывало в теле правителя волну возбуждения. Сглотнув Николай закрыл глаза. — Вы лжете, Александр Христофорович, — прошептал Николай Павлович, и в этом шепоте звучала вся горечь разочарования, вся боль обманутого доверия. Он не открыл глаз, но чувствовал, как напряглось тело графа, как замерла его рука на бедре. Ложь, тонкая, как паутина, но такая ощутимая, окутала их обоих, делая воздух густым и тяжелым. Он знал, что Бенкендорф не придет. Знал, что эти слова – лишь очередная отсрочка, очередная попытка сохранить видимость порядка, когда внутри все рушится. Император медленно открыл глаза, и в их глубине теперь плескалась не печаль, а холодная решимость. Он больше не был тем, кто ищет утешения в объятиях, кто готов простить любую слабость. Николай был самодержцем, чьи желания должны исполняться, а не откладываться на неопределенное "когда освобожусь". — Вы думаете, я не вижу, Александр Христофорович? — голос Николая Павловича стал тише, но от этого не менее грозным. — Я вижу, как ваши глаза бегают по этим бумагам, как вы стараетесь удержать себя от того, чтобы не вернуться к ним мыслями. Вы думаете, я не знаю, что эти "государственные дела" – лишь предлог? Предлог, чтобы избежать меня, чтобы не тратить на меня свое драгоценное время. Он отнял ногу, спустившись со стола, и сделал шаг назад, в тень, где свет свечи не достигал его лица. Его силуэт казался более высоким, более внушительным. — Вы обещаете, что придете. Вы обещаете, что утром извинитесь. Но я знаю, что вы не придете. И утром вы найдете новую причину, новую отговорку. Потому что для вас эти бумаги важнее меня... — отвернув голову Романов уже собирался уйти как тут граф схватил его за руку протягивая к себе — Солнце мое... Я... Правда хотел придти когда освобожусь — растеряно начал говорить граф смотря на любимого — прости меня если я обидел тебя я правда не хотел тебя ранить но пойми я стараюсь распеоедять время так что бы хватало и на тебя но пока что не получается... мне искренне жаль и... — Николай одернул руку молча не оборачиваясь замер, спиной чувствуя на себе обжигающий взгляд Бенкендорфа. В тишине кабинета отчетливо слышалось лишь потрескивание свечи, словно вторящее буре, разыгравшейся в душе императора. Он не обернулся, не желая, чтобы граф видел ту боль и разочарование, что терзали его сердце. Слова Александра Христофоровича, произнесенные сбивчиво и растерянно, лишь усугубляли ситуацию. Они звучали как оправдание, как попытка смягчить удар, но не несли в себе искреннего раскаяния. — Не стоит, Александр Христофорович, — произнес Николай Павлович, его голос был холоден и отстранен, словно принадлежал не ему, а статуе, высеченной из мрамора. — Не стоит тратить слова на пустые извинения. Я вижу правду в ваших глазах, и она мне не нравится. Он медленно повернулся, и в свете свечи лицо его казалось маской, лишенной всякого тепла и эмоций. Голубые глаза, обычно лучистые и полные жизни, теперь сверкали льдом, пронзая графа насквозь. — Вы говорите о времени, Александр Христофорович, — продолжал Николай Павлович, делая шаг вперед. — Но время – это ресурс, который мы сами распределяем. И вы, очевидно, решили, что государственные дела важнее меня. Что ж, это ваш выбор. — не произнося больше ни слова Николай быстро удалился слыша как Александр кричал ему что-то в след но Романов не обернулся. Дверь за Николаем Павловичем захлопнулась с глухим стуком, словно отсекая последние отголоски их разговора. Слова Александра Христофоровича, полные снисходительного упрека, еще звучали в ушах, но уже не ранили так остро. Николай шел по пустым коридорам дворца, ощущая лишь холодную пустоту внутри. Он привык. Привык к тому, что государственные дела всегда оказывались на первом месте, что его собственное время, его чувства, его существование – все это было лишь второстепенным, легко откладываемым на потом. Бенкендорф, его верный, но такой далекий друг, казалось, давно забыл о существовании иной жизни, кроме той, что вращалась вокруг государственных тайн и служебных обязанностей. Но сегодня что-то надломилось. Встреча на улице, случайная, как росчерк пера на пожелтевшем пергаменте, перевернула его мир. Пушкин. Тот самый Пушкин, которого Александр Христофорович презирал, называя ветреным и неблагонадежным. Поэт, чьи глаза горели лихорадочным блеском, а ноги едва держали его на ногах, шел, держа в руках скромный сверток. Николай остановился, пораженный. «Годовщина, Ваше Величество!» – воскликнул Пушкин, и в его голосе звучала такая искренняя радость, такая нежность, что Николай почувствовал укол зависти. «Натали… я совсем забыл о годовщине свадьбы что будет завтра! Только вчера вспомнил, вот и брожу, ищу что-нибудь… чтобы порадовать ее». И Николай увидел. Увидел не просто поэта, а человека, который, несмотря на собственное состояние, на свои, как говорил граф, « неблагонадёжный», находил силы и время для той, кого любил. Он искал подарок. Не потому, что это было его долгом, не потому, что так требовали обстоятельства, а потому, что его сердце переполняла любовь. Александр Христофорович… Он даже не помнил, когда у Николая день рождения. Второй год подряд – ни слова, ни взгляда, ни намека на то, что он помнит. Подарок? Николай Павлович давно уже не ждал подарков. Ему нужно было нечто иное. Ему нужно было внимание. Любовь. Теплые слова, которые могли бы согреть душу, а не холодный блеск драгоценностей. Встреча с Пушкиным стала последней каплей. Она разрушила хрупкую веру, которая еще теплилась в его сердце. Веру в то, что Александр Христофорович действительно не может найти времени, что его занятость – это не предлог, а суровая реальность. Почему же Пушкин находил время? Почему другие люди, обычные люди, получали от своих любимых то, чего так отчаянно не хватало императору Всероссийскому. — Время… – прошептал Николай, и в этом слове была вся горечь его разочарования. Время, которое можно было бы провести вместе, разделить тихий вечер, поговорить о чем-то простом и человеческом. Вместо этого – бесконечные бумаги, доклады, государственные заботы. И вот, даже в эти редкие моменты, когда Николай пытался выкроить для любимого хоть час, его попытки были встречены лишь сбивчивыми оправданиями о делах, отчётах и бумагах. Ну конечно же куда спешить бессмертному существу?... Романов вспомнил, как однажды, еще в юности, Александр Христофорович подарил ему редкую книгу, которую Николай давно искал. Тогда это было искренне, с горящими глазами и трепетным ожиданием реакции желание подаровать ещё совсем юного князя Николая. Но теперь… теперь все изменилось. Государство поглотило графа, оставив лишь тень того существа, которого Николай любил и которое любило его...