Фигура с тремя углами

Нейтральная территория, которую они выбрали, называлась «Луг спящих часов». Трава здесь была цвета бледной лаванды и издавала тихий перезвон при каждом прикосновении. Небо представляло собой медленно вращающуюся мозаику из стёкол разного цвета, отбрасывающую на землю причудливые, подвижные узоры. Воздух был тёплым и пах мёдом и замшей. Фрэн расстелила на земле не обычное одеяло, а ткань, сплетённую из застывших снов — она переливалась перламутром и была на удивление мягкой. На ней стояла корзинка, из которой она доставала не бутерброды, а странные яства: фрукты, внутри которых перекатывались звёзды, хрустальные кувшины с жидкостью, меняющей вкус от глотка к глотку, и хлеб, чья корочка трескалась с мелодичным звуком. Итворд сидел, вытянув длинные ноги, его цилиндр лежал рядом. Он отломил кусок хлеба, и его обычно ироничное лицо смягчилось. —Помнишь, в старые времена наш пир заключался в том, чтобы успеть сбежать от очередного кошмара, не растеряв конечности? —Помню, — улыбнулась Фрэн. — Тогда это казалось такой славной игрой. Ремор расположился поодаль, в тени гигантского, застывшего в полёте колибри. Он не ел, но держал в руке кристаллический бокал с тёмной, неподвижной жидкостью — концентрированной тишиной, как он её называл. —Игры кончились тогда, когда ты перестала быть девочкой, — произнёс он без упрёка, просто констатируя факт. Его почти человеческое лицо, скрытое в тенях, было задумчивым. — Теперь всё стало... сложнее. И дороже. Именно в такие моменты, в этой призрачной идиллии, Фрэн и ловила себя на новых, смущающих её чувствах. Они были её семьёй. Её якорем и её парусами в этом безумном многомирии. Она давно приняла это. Но сейчас что-то менялось. Она наблюдала, как луч света от мозаичного неба упал на руку Итворда, подсветив изящные костяшки пальцев. И вспомнила, как эта же рука, холодная и твёрдая, неделю назад отвела в сторону летящий в неё обломок реальности в Мире Звенящих Осколков. И тогда это был не просто жест защиты. Это было что-то... бережное. Её взгляд скользнул к Ремору. Он смотрел на текущую вдали реку из жидкого серебра, и тень на его лице колыхалась, словно от ветра. И она вспомнила, как на прошлой неделе, когда её охватил внезапный, иррациональный страх одиночества, именно его низкий, ровный голос, анализирующий природу страха как явление, успокоил её. Не теплом, а чистой, неумолимой логикой. И в этой логике было странное утешение. К ним обоим она начала ощущать тяготение, выходящее за рамки дружбы или привычки. Это было глубже. Острее. — С тобой всё в порядке, Фрэн? — Итворд наклонился к ней, его голос прозвучал тише обычного. — Ты выглядишь растерянной. — Просто... мысли, — ответила она, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Ремор повернул голову. Казалось, он не смотрит на неё, а скорее считывает её эмоциональный фон, как данные. —Мысли — это хаотичные сигналы нейронов. Но твои сейчас излучают частоту, близкую к тревоге. Или предвкушению. Весьма любопытно. Фрэн взяла кувшин с водой, которая на вкус оказалась сегодня грустным воспоминанием о первом снеге, и сделала глоток. Что это значило? Можно ли испытывать нечто... личное... к частям собственной психики? К архетипам, обрётшим плоть? Итворд и Ремор были больше, чем просто проекциями. Они жили своей собственной, сложной жизнью, эволюционировали вместе с ней. Но кто они для неё теперь? Защитники? Да. Компаньоны?Безусловно. Семья?В каком-то уникальном, извращённом смысле — да. Но сейчас, глядя на то, как свет играет на напряжённых плечах Итворда, и чувствуя на себе тяжёлый, аналитический взгляд Ремора, она понимала, что этого недостаточно. В груди поселилось новое, незнакомое чувство. Оно было тёплым и колючим одновременно, сладким и пугающим. Оно заставляло её обращать внимание на то, как двигаются его руки, и ловить себя на желании разгадать загадку его безмолвия. — Знаешь, — сказал Итворд, прерывая её размышления. Его голос приобрёл необычную, почти нежную интонацию. — Раньше я просто хотел тебя защитить. А теперь... теперь я хочу защитить это. — Он сделал широкий жест, охватывающий и луг, и небо, и их троих. — Тишину. Покой. Ремор издал короткий, сухой звук, похожий на кашель. —Сентиментальность — признак упадка, старина. Но он не отвернулся.Его пальцы слегка сжали бокал. И тут Фрэн поймала его взгляд. И в глубине тех теней, что скрывали его лицо, ей показалось, что она увидела не насмешку, а что-то иное. Что-то похожее на понимание. Как будто он, вечный аналитик, уже просчитал эту новую переменную в их уравнении — странное, зарождающееся чувство Фрэн — и теперь с холодным интересом наблюдал, к какому результату оно приведёт. Её сердце забилось чаще. Она чувствовала себя потерянной, но по-новому. Не так, как в детстве, когда боялась темноты. Теперь она боялась света этого нового, непонятного чувства, которое обещало сжечь старые, привычные границы. Она медленно протянула руку и взяла по кусочку звёздного фрукта. Один протянула Итворду. Он взял, и его пальцы ненадолго задержались на её ладони. Затем она повернулась и молча протянула второй кусочек Ремору. Он смотрел на неё, не двигаясь. Тишина затянулась. Итворд замер. Затем, с непривычной медлительностью, Ремор протянул руку. Его пальцы, холодные и сухие, как осенние листья, коснулись её кожи, когда он взял фрукт. В этот миг, под переливающимся небом на лугу спящих часов, Фрэн поняла, что её путешествие между мирами только что усложнилось самым прекрасным и пугающим образом. Теперь ей предстояло исследовать самую неизведанную территорию из всех — территорию её собственного взрослеющего сердца.