Фигура с тремя углами

Тишина в Комнате Непроизнесённых Мыслей была самой громкой из всех, что Фрэн знала. Эта комната в одном из дальних залов Пяти Реальностей представляла собой библиотеку, где полки были сложены не из книг, а из застывших, подобно янтарю, эмоций и идей. Свет здесь исходил от плавающих в воздухе сфер, внутри которых клубился туман невысказанных слов. Фрэн стояла перед одним таким «фолиантом» — тёмно-багровым кристаллом, в котором была заключена её собственная тревога. Она провела пальцем по его шероховатой поверхности, и в голове пронеслись обрывки вчерашнего пикника: прикосновение пальцев Итворда, взгляд Ремора, задержавшийся на секунду дольше обычного. «Это неправильно». Мысль отдавалась в висках тупым, навязчивым стуком. Она выросла, впитывая обрывки знаний из самых разных миров, и везде, куда ни посмотри, существовали пары. Два сердца, две души, два спутника. Не три. Три — это было слишком. Три — это хаос, непрактичность, отклонение от нормы. Это была арифметика, не имевшая смысла в уравнении любви. Она мысленно представила себе карту, как те, что она рисовала для неизведанных реальностей. В центре — она. От неё тянулись две линии. Одна — к Итворду: тёплая, золотистая, прочная, как шёлковый канат. Другая — к Ремору: тонкая, серебристо-чёрная, холодная и острая, как лезвие. И обе они вели к её сердцу, создавая не два разных пути, а одну запутанную, сбивающую с толку развязку. — Ты сегодня особенно шумишь, — раздался голос у неё за спиной. Фрэн вздрогнула. Это был Ремор. Он стоял, прислонившись к стеллажу с «томами» чужой меланхолии, сливаясь с тенями. —Я не издаю ни звука, — возразила она, не оборачиваясь. —Я говорю не о звуках, что издают губы, а о том хаосе, что ты генерируешь. Твои мысли вибрируют на частоте смятения. Это действует на нервы. Она наконец повернулась к нему. —А у тебя есть нервы? —Метафорически, — парировал он. — Но даже метафора может быть неприятной. В этот момент из-за стеллажа появился Итворд. Он выглядел озабоченным. —Я чувствую... диссонанс. Фрэн, что-то не так? Они оба смотрели на неё. Итворд — с открытой тревогой, Ремор — с замаскированным под безразличие интересом. И её сердце, предательское и запутавшееся, отозвалось болью и теплом на оба этих взгляда. Оно не выбирало. Оно хотели обоих. И в этом желании была какая-то жадность, за которую ей было стыдно. — Всё в порядке, — солгала она. — Просто... разбираю архивы. Ремор фыркнул, но ничего не сказал. Итворд подошёл ближе, его лицо выражало сомнение. —Ты всегда прячешься здесь, когда тебе нужно что-то обдумать. В одиночестве. Он был прав. Она пряталась. Пряталась от них, потому что боялась, что они увидят эту «неправильность» в её глазах. Боялась, что её странное, двойное влечение разрушит хрупкий баланс, который они с таким трудом выстроили. — Может, нам стоит вернуться в Город Стёкол? — предложил Итворд, пытаясь отвлечь её. — Ты говорила, там ещё многое нужно исследовать. — Да, — машинально согласилась Фрэн. — Может, стоит. Она наблюдала, как они взаимодействуют друг с другом. Итворд предлагал план, Ремор отпускал колкое замечание о его наивности, но в их перепалке не было прежней ярости, а было нечто похожее на ритуал. Они были частью одной системы. Её системы. И тут её осенило. Она провела всю жизнь, картографируя реальности, которые ломали все известные законы. Она принимала деревья из шёпота, реки из слёз и звёзды из застывшего смеха. Она никогда не пыталась втиснуть их в рамки своей старой, детской энциклопедии. Она принимала их безумие и находила в нём свою логику. Почему же тогда законы и рамки самого простого, примитивного мира, из которого она когда-то вышла, до сих пор имели над ней такую власть? Почему «норма» из мира, где не было магии, имела право диктовать правила её чувствам в мире, где всё было магией? Она посмотрела на Итворда — на его преданность, в которой таилась собственничество. На Ремора — на его холодную ясность, в которой сквозила странная забота. Они были двумя полюсами её собственного существа, двумя разными языками, на которых говорила её душа. Любить одного и отвергать другого было бы всё равно что отрезать часть самой себя. Мысль о «неправильности» ещё не ушла. Она была глубоко вкоренена. Но теперь к ней добавилась другая, более дерзкая мысль: а что, если её реальность — это не мир условностей? Что если её норма — это как раз возможность любить так сложно и так широко, как она только может? Фрэн сделала глубокий вдох, и впервые за весь день её грудь расширилась без тяжести. —Знаете что? — сказала она, и её голос приобрёл новую, твёрдую ноту. — Забудьте про Город Стёкол. Сегодня... сегодня я просто хочу остаться здесь. С вами. Она не знала, что это значит. Не знала, к чему приведёт эта запутанная карта её сердца. Но она решила перестать бороться с компасом, который упрямо указывал сразу на два севера. Вместо этого она решила просто начать путешествие.