Фигура с тремя углами

Решение «остаться здесь» повисло в воздухе, такое же плотное и осязаемое, как и кристаллы эмоций вокруг. Итворд замер с выражением мягкого недоумения на лице-черепе. Ремор, напротив, медленно выпрямился, и тени на его лице заклубились чуть быстрее. — Остаться? — переспросил Итворд. — Здесь, в Комнате Непроизнесённых Мыслей? Но здесь же нет ничего, кроме... чужих чувств. — Именно поэтому, — тихо сказала Фрэн. Её взгляд скользнул от одного к другому. — Мне кажется, я слишком долго притворялась, что моих собственных чувств не существует. Или пыталась втиснуть их в рамки, которым они не принадлежат. Ремор издал короткий, низкий звук, похожий на гул. —И к каким же выводам пришёл твой измученный анализ, архивариус? — спросил он, и в его голосе прозвучал не сарказм, а подлинное любопытство, холодный и безжалостный интерес учёного к эксперименту. Фрэн сделала шаг вперёд, к ним обоим. Её сердце колотилось, но это уже был не страх, а решимость. Решимость назвать вещи своими именами, даже если для этих имён не существовало слов ни в одном языке. — Я пришла к выводу, что провела жизнь, путешествуя по мирам, где деревья поют, а реки текут в небо, но при этом позволила законам самого скучного из всех миров — того, откуда я родом — диктовать мне, как должно биться моё сердце. Она посмотрела на Итворда. —Ты — моя память о доброте. Моя уверенность. Моё желание защищать и оберегать. Но ты не просто символ. Ты — личность. И в тебе есть и упрямство, и ревность, и готовность на жестокость ради цели. Ты не просто «добро». Затем её взгляд упал на Ремора. —А ты — моё знание о тьме. Мой страх, мой холодный расчёт. Но ты — не «зло». Ты — моя прагматичность. Моя способность видеть вещи такими, какие они есть, без прикрас. И... в твоей чёрствости есть странная забота. В твоей тьме — честность. Она выдохнула, и с этим выдохом казалось, что последние оковы «правильности» ослабли. —Я не могу выбрать одного из вас, не отвергнув часть самой себя. Это было бы лицемерием. И... это было бы невероятно скучно. Наступила тишина, которую нарушал лишь тихий гул библиотеки. Первым заговорил Итворд. Его голос дрогнул. —Ты говоришь... о связи, которая выходит за рамки спутничества. — Это не было вопросом. Это было пониманием. —Я говорю о том, что любовь не обязана укладываться в схемы из книг, Итворд. Она может быть такой же странной и безграничной, как и вселенные, что мы посещаем. Ремор медленно покачал головой, но в его жесте было не отрицание, а нечто похожее на уважение. —Это иррационально. Неэффективно. Эмоционально истощающе. —Как и всё самое важное, — парировала Фрэн, и впервые за этот разговор на её губах появилась лёгкая, почти дерзкая улыбка. — И что же ты предлагаешь? — спросил Итворд, и в его глазах вспыхнула искра чего-то нового — не просто преданности, а надежды. И страха. — Я предлагаю... исследовать, — сказала Фрэн просто. — Вместе. Не как спутники по путешествию, а как... три точки, образующие новую фигуру. Фигуру, для которой, возможно, ещё нет названия. Она протянула руки. Не в жесте мольбы или примирения, а в жесте приглашения. Приглашения в неизвестность, куда более пугающую, чем любой мир за любой дверью. Итворд, не колеблясь, сделал шаг вперёд и взял её правую руку. Его пальцы, твёрдые и прохладные, сомкнулись вокруг её ладони с такой осторожной нежностью, от которой у неё перехватило дыхание. Все взгляды обратились к Ремору. Он стоял неподвижно, анализируя, взвешивая. Он смотрел на их соединённые руки, затем на лицо Фрэн. В его теневых глазах читалась внутренняя борьба между страхом перед этой новой, хаотичной переменной и интеллектуальным очарованием перед ней. Наконец, с едва слышным вздохом, который прозвучал как шелест пепла, он медленно прикоснулся к её левой руке. Не взял её, как Итворд, а просто положил сверху свои длинные, холодные пальцы. Его прикосновение было лёгким, как паутина, но от него по её руке побежали мурашки. И в этот миг, стоя в самом сердце хаоса, окружённая застывшими эмоциями, Фрэн почувствовала не раздирающий её на части конфликт, а нечто противоположное. Целостность. Три сердца, бьющиеся в разных ритмах, но создающие наконец-то не дисгармонию, а сложную, непривычную, но свою собственную музыку. Путешествие продолжалось. Но теперь у него появилась новая, самая главная карта. Карта её собственного, бесконечно сложного и прекрасного сердца.