I’m not a human anymore

Дом спал, если можно так сказать о месте, где никому не было ни сна, ни покоя. Воздух был насыщен липким запахом старой магии и пыли, как будто само время здесь заплесневело. Хотя, вполне возможно это было лишь когнитивное искажение, донимавшее Гермиону своей опасной схожестью на реальность. Часы на стене давно остановились, но девушка все еще слышала их тиканье. Призрачный звук, который эхом раздавался только в ее голове. Иногда казалось, что именно этот звук не давал ее сознанию распасться. Ей казалось, она часто чувствует магию. И хотя палочка реагировала на нее чрезмерно непредсказуемо, а потому давно была убрана в бюро (кажется), она словно ощущала движение тончайших слоев энергии на кончиках пальцев. Мерцание, покалывание - можно назвать как угодно, учитывая, что она вообще не была уверена в том, что это происходит наяву. Самое интересное, что в бюро лежала не только ее палочка - но и чья-то еще. Девушка не могла определить, кому именно принадлежало древко из боярышника, а потому отложила решение этой загадки в долгий ящик. Вполне возможно, что это была собственность прежних хозяев дома. Так или иначе, она не будет на нее посягать. Она проснулась не от звука, а от тишины, которая давила на нее, казалось, на физическом уровне. Она моргнула глазами, ожидая, что звон в ушах стихнет, но тщетно. В висках по прежнему ощущалось давление, стальными обручами сжимавшее черепную коробку. Резкая вспышка головной боли пронзила лоб и затылок, отдавая в висок и глаза; кровь с трудом стучала по венам и артериям, а лёгкие дрожали от напряжения, не в силах перекачивать этот застоявшийся поток. Солнце уже проникало сквозь щели полуразрушенных окон, но его свет не согревал, а давил. Свет усиливал головокружение, круги перед глазами растянулись в тусклые полосы, и на мгновение Гермионе показалось, что она может потерять равновесие даже лёжа. В горле пересохло, словно сосуды в голове не справлялись с напряжением. Каждое движение, даже медленный поворот головы, усиливало давление в глазных яблоках. Она чувствовала слабость, тошноту и едва заметное колебание сознания: сознание, которое пыталось удержаться на плаву между воспоминаниями о прошлом мире и ощущением, что магия вокруг неё всё ещё бурлит, живёт своей собственной жизнью. Она едва могла поднять руку к лицу; провела пальцами по лбу, чувствуя пульсацию и дрожь. «Если так будет каждое утро…» – подумала девушка, и лёгкая паника сжала её грудь. Она потянулась к тетрадке, лежавшей под боком, собираясь вывести дату, но карандаш переломился в ее руке. Она сжала слишком сильно. Слова, которые она хотела нацарапать на листочке, застыли в ее мыслях: “Наблюдаются ухудшения” Каждый вдох был коротким, каждый вдох отдавался болью в висках. Пальцы вцепились в одеяло, которое едва защищало её от холодного ветра, дующего сквозь разбитые окна. Гермиона закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании и не дать сознанию распасться. И в этом странном, полубессознательном состоянии она в очередной раз ощутила всю тяжесть своей жизни и этого “обновленного”, как по-началу говорили некоторые, мира: не только магию и разрушение, но и физическую опасность, исходящую от самого излучения солнца. Когда привычная реальность рухнула, новая идеология, а в конечном итоге и квазирелигиозное движение “Обновление”, начали быстро распространяться и набирать популярность среди выживших. Их учение основывалось на простом и, для некоторых, оказавшимся единственным утешительным тезисе: произошедшее было не концом света, а его обновлением. Старый мир, погрязший в войнах, эгоизме и разделении на волшебников и маглов, был порочен, а потому наказан. Все грехи и пороки выжжены солнцем, а оставшиеся - те, кому выпал шанс начать все с нуля. Старая магия, основанная на заклинаниях и волшебных палочках, была объявлена ​​«неестественным искажением», болезнью старого мира. Её непредсказуемость и опасность после Катастрофы служили главным доказательством. По мнению Гермионы, этот бред пьяных от страха безумцев изначально не имел смысла, и очень скоро ее точка зрения подтвердилась. Когда появились первые Посетители, хваленые ангелы новой веры, а их божественное Солнце начало выкашивать всех, без разбора, осталось слишком мало голосов, способных кричать какие-либо идеи. Самых радикальных или отчаявшихся, тех, которые пытались сами приобщиться к свету, выходя на улицы без защиты, неизбежно подходили к смерти. Правда, они вроде бы хотели этого.. Гермиона не была уверена. Это трактовалось, как приобщение к Свету. Чему-то более чистому и светлому, чем жизнь. Ну, а те, кто выбирал новую веру из-за отсутствия альтернативы и не очень-то хотели за нее умирать, отчасти постигала участь Гермионы: отстраненный агностицизм и попытка постичь все через призму научного обоснования. Правда в том, что и те, и другие - никогда не пришли бы к чем-то плюс-минус похожему на правду. И обе группы рано или поздно умерли бы. Гермиона в полной мере не относила себя наверное ни к тем, ни к другим. Она больше не боялась смерти в привычном понимании этого события. Что такое смерть в мире, который уже умер? Просто изменение состояния. Возможно, более честное, чем это подобие жизни в вечном дне. Она видела, как рушатся законы вселенной, и конец её собственного существования не казался худшим исходом. Но она не искала его. Нет. Она просто перестала видеть в смерти препятствие. Потому что у неё был долг. Это был скорее страх не успеть хотя бы понять, что произошло, не говоря уже о прочем. Страх это чувство, которое испытывают люди, которым есть, что терять. Из ее памяти о был стерт, как и имена, которые она теперь перечитывала в своих записях, потому что разум отказывался их хранить. Она была последним (по крайней мере, пока не найдет кого-то еще) архивариусом. Последним хранителем не только имен, но и причинно-следственных связей. Последним, кто мог сложить разрозненные факты в целостную картину. Гарри, Рон, Джинни, остальные имена, всплывавшие периодически в моменты кататонического ступора в ее раскаленной до предела черепушке. Они пали, пытаясь остановить хаос. Её задача состояла в том, чтобы понять, во что именно они пали. Она должна была это сделать. Не из смелости, а из чувства ответственности. Потому что их голоса, их недоуменные взгляды, их незаконченные дела: всё это тяжким грузом лежало на ней. У ее друзей и прочих миллиардов погибших не было времени понять, что произошло. Она должна была понять за них. И если для поиска последнего фрагмента головоломки требовалось варить себя в отчаяние бесконечного дня и превратить свое собственное существование в эксперимент, что ж, она это сделает. Ее смерть станет последним актом, последним наблюдением. Возможно, только перейдя эту черту, она наконец увидит изнанку реальности, недоступную живому наблюдателю. Она поймет истинную природу Посетителей. Если это кому-то поможет, то ладно. Если нет, то жаль, но если в будущем останется кто-то, кто обнаружит и сумеет прочесть записи в ее дневнике, то он хотя бы поймет, что она старалась. Это делает ее жизнь не лишенной смысла.. наверное. Это не было самопожертвованием. Это было логическим завершением пути ученого, каким она хотела бы, чтобы ее считали. Полежав еще пять минут, девушка заставила себя подняться на ноги, однако каждое движение все также давалось ей с трудом. Гермиона прищурилась, натянула старую тканевую маску и включила настольную лампу. Мягкий янтарный свет не давал глазам ослепнуть. На секунду ей показалось, что в воздухе кружится пыль, но потом она поняла, что это мелкие частицы магии, видимые из-за резонанса с солнечным полем. Их слишком много. Первое, что она сделала, это подошла к измерительной сфере, которая стояла здесь же, в этой комнате на отдельной подставке в центре стола. Стеклянный шар с металлическими прожилками, внутри которого медленно вращался туман, похожий на дым. Она дотронулась до медного основания, и оно оказалось горячим. Это плохо: значит, выбросы поднялись выше безопасного уровня. На шкале рядом с ним дрожали три стрелки. - Радиоактивный фон составляет 57 микрон/час.., - пробормотала Гермиона, фиксируя в таблице на пергаменте, - Магический фон - 1,9... нет, 2,1 единицы. Она отметила это короткой линией на графике, где все пики за последние месяцы сошлись к одному тренду - росту. На каждой записи были указаны дата и время. Каждый день она составляла сводную таблицу: уровень солнечного ветра, плотность магии в доме, амплитуда колебаний стен. На полях ее листов десятки исправлений и отпечатков синих чернил. Ноги дрожали, колени слегка подгибались, и даже простое сгибание туловища вызывало пульсацию в висках. Она оглядела комнату: обрушившиеся балки, вновь осыпавшаяся штукатурка, которую снова придется выметать, толстый слой пыли (она же протирала здесь вчера? или нет..) и пепла на полу. Разбросанные страницы старых записей, она соберет их - но, позже. Магические линии на стенах, едва заметные, тусклые, слабо мерцали, реагируя на движение воздуха и её присутствие. Солнечный свет, проникая сквозь щели в окнах, раскрашивал комнату серебристо-желтыми полосами. Каждая полоса ощущалась как физическое давление на голову: виски сжимались, глаза жгло от яркого света, словно мозг пытался компенсировать чрезмерную магическую активность. Гермиона всё чаще моргала, пытаясь восстановить зрение и удержать равновесие. Она направилась к полуразрушенной библиотеке Блэков, осторожно обходя сломанную мебель, которую так и не смогла оттащить. Физические способности ее тела сильно снизились, сказывалось сильное изнеможение. И даже ежедневные тренировки с отжиманиями, прессом и прочим - не давали особых результатов. Так, помогали не сойти с ума, разве что. Книги лежали стопками на полу корешками вверх, некоторые раскрытые, страницы дрожали на лёгком ветерке, словно само солнечное излучение пыталось их оживить. Она заметила, что даже воздух в комнате казался густым, словно магия и пыль создавали невидимое давление, сдавливающее грудь. Гермиона сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь снять напряжение, но пульсация в висках не утихала. Каждое движение головы, даже малейший поворот, наклон, или взгляд на книги, вызывало кратковременную дезориентацию, слабость, почти головокружение. Она почувствовала вибрацию внутри, словно солнечное излучение и остаточная магия в доме создавали собственное давление, влияя на её кровеносную систему и нервные окончания. Она прислонилась к подоконнику, впиваясь пальцами в холодный камень. Казалось, даже малейшее движение могло вызвать приступ боли, головокружение или временную потерю ориентации, но ей нужно было двигаться: осмотреть библиотеку, проверить материалы, попытаться понять, что сохранилось, что можно использовать. Гермиона медленно подошла к полуразрушенной лестнице, прислушиваясь к дому. Скрип досок под ногами, легкое постукивание падающей штукатурки и слабое гудение магических линий казались громче, чем должны были быть. Она почувствовала тянущую боль в нижней части живота и спине, физическое следствие стресса, усталости и постоянного воздействия остаточной магии. Каждое утро - испытание, - подумала девушка, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Что-то изменилось в доме. Она потянулась к столу и нащупала старый браслет-индикатор, маггловскую безделушку, которую она когда-то переделала. На маленьком экране замелькали цифры - показания были хаотичными. Давление, температура, уровень радиации, все это колебалось. Это означало одно: скачок напряжения. Сначала Гермиона подумала, что все это просто очередной всплеск выбросов. Бывали дни, когда шумы по радио сливались с чьими-то голосами, а в зеркалах отражались ее искаженные отражения - бледные, разбитые, с глазами, полными света. Но на этот раз все было не так. - Не сегодня, - пробормотала она, опуская ноги на холодный пол. Следующим прибором стал волшебный спектроскоп. Самоделка состоит из куска старого зеркала, разбитой линзы и кристалла кварца, соединенных зачарованным проводом. Гермиона активировала его с помощью заклинания “Люмос фракционис". Луч проходил сквозь кристалл, преломлялся, и на стене появлялись цветные полосы: зеленые, синие и фиолетовые. Но теперь в центре был желто-белый просвет. Она замерла. Такое она видела только однажды, когда рядом с ней появился мужчина. Живой. Не Посетитель. - Источник... - прошептала она, машинально делая пометку, - Не ненормальный. Тепловой след, как у человека. Гермиона машинально потянулась к радиоприемнику, стоявшему на подоконнике. Он был старым, магловским и покрыт сажей, но все еще работал. Внутри него был маленький кристалл, встроенный в антенну. Когда солнечная активность возросла, радио начало "петь" , издавая низкий металлический гул. Теперь это было не пение. Шепот. Не слова, а частоты, три коротких импульса, затем один длинный. Пауза. Снова три. Она записала ритм на бумаге, как азбуку Морзе, пытаясь сосредоточиться на том, имеет ли все это смысл. Иногда при расшифровке обнаруживалось, что эти сигналы соответствуют человеческим именам или фразам. Иногда это просто шум. Но сегодня шум казался осмысленным. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался говорить через эфир, но застрял между частотами. Она встала и подошла к стене, где висел магнитометр - большая доска с рядом ламп и индикаторов. Когда Солнце испускало вспышки, нижние лампы вспыхивали красным, а когда появлялось магическое излучение, они вспыхивали зеленым. Теперь же горели обе: и красный, и зеленый попеременно. - Это невозможно... Простите, - выдохнула она в пустоту, - Два источника одновременно… Давящее чувство невесть откуда взявшегося дежавю, голос девушки на задворках ее сознания. “Гермиона, не надо” Ее сердце забилось быстрее. Она перевела взгляд на маленький термомагический индикатор на полу: серебристый шарик, показывающий, насколько сильно меняется плотность воздуха из-за магических колебаний. Шарик задрожал, словно живой. От него исходило тихое биение, быстрое, как сердцебиение ребенка. Гермиона медленно выпрямилась, пытаясь унять дрожь в коленях. Затем все записала в журнал. Время, показания приборов, даже свой собственный пульс: 94 удара в минуту. Каждая запись сопровождалась коротким, научным и лишенным эмоций комментарием. Но ее рука все равно дрожала. Затем она подошла к зеркалам наблюдения. В углу стояли три больших серебряных зеркала, соединенные проводами и зачарованными нитями. Одно показывало улицу перед домом, второе задний двор, а третье - отражение их обоих, с временной задержкой. Иногда, если внешний мир был нестабильным, зеркала не синхронизировались, и одно из них показывало не настоящее, а прошлое. Именно это и произошло сегодня. Левое зеркало показывает безжизненную площадь, тротуар и разрушенные дома. Справа были видны колебания, как будто ветер колебал воздух, но снаружи ветра не было. А на центральном снимке короткая вспышка. Тень. Она резко обернулась, как будто силуэт мог появиться у нее за спиной. Ничего. Только дом, только потрескивание генератора. Гермиона вернулась к своему столу и сделала последнюю заметку: “06:42. Наблюдение: смещение спектра в пределах 31°. Фон магический и излучающий. Источник не идентифицирован. Возможно, это человек. Защитные чары активны, но реагируют на воздействие.” Ручка оставила размытую линию. В этот момент радио снова ожило, издав долгий неровный звук, похожий на выдох, и среди треска и помех раздалось короткое искаженное слово, почти шепот: - ...Откройте... Она замерла. Сфера на столе стала темно-черной. Зеркала задрожали, как будто на них дули изнутри. Все приборы, один за другим, начали издавать слабый, тревожный звук, как будто сам дом почувствовал чье-то присутствие. Доски под ней задрожали. Вибрация была ритмичной, как пульс. Дом дышал. А потом все исчезло. Иногда Гермионе казалось, что старые черные чары впитали в себя столько испорченной магии, что здание превратилось в живой организм, изолированный, но наделенный разумом, и сейчас он пытался что-то сказать ей. Она спустилась по лестнице, держась за перила. Воздух внизу пах озоном и металлом. В доме стало еще тише. Даже генератор замолчал, словно прислушиваясь. Она подошла к двери, но не слишком близко. Приложила ладонь к холодному дереву. Обереги выдержали, они отреагировали. Если кто-то стоял снаружи, он не мог войти. Никто не мог. Ее пальцы, сжимающие теперь почему-то ручку двери, побелели. Она отдернула руку, как будто обожглась. Дом снова замер. Но Гермиона знала, что за дверью кто-то стоит. Сначала легкое дрожание в воздухе. Затем стук. Три глухих удара, быстрых и нетерпеливых. Она села, не шевелясь, и почувствовала, как холодный спазм пробежал от шеи до запястий. Она подошла к зеркалам наблюдения, дублирующим зеркала на втором этаже, и попробовала активировать второй контур защиты. - Ну давай же, давай, - она отчаянно стукнула по раме. Иногда магия давала сбои, это было довольно обычным в текущих реалиях, но сейчас… - Нет, - она подавленно поджала губы. Тонкий медный обруч вокруг зеркал вспыхнул синим, активируя Сферу различения, заклинание, которое могло отделить живых от нежити, реальное от призрачного. Не работает. Она метнулась наверх, туда, где зеркала ловили сигнатуру напрямую. Половицы задребезжали под ее ногами. Не успев отдышаться, она прильнула к собственному отражению. - Давай, давай же, ну.. На мгновение изображение дрогнуло. Силуэт снова появился в зеркале. Человек. Худой, высокий, с темными спутанными волосами, в длинном пальто до колен. Он стоял на тротуаре перед домом, слегка сгорбившись, как будто от холода. Лицо было неразличимо, но движения были слишком естественными. Слишком человеческими. Спрятал руку в карман, дернул шеей, будто отгоняя что-то. - Нет, - прошептала Гермиона. - Этого не может быть. Посетители не двигаются. Они просто стоят там. Посетители не отражаются в зеркалах. Посетители не отбрасывают теней. И этот... этот отбрасывал их. Гермиона схватила магический анализатор, кристалл на цепочке, который реагирует на эманации живой магии. Кристалл дрожал. Он всегда дрожал в присутствии посетителей, но вибрация была ровной и холодной. Теперь все по-другому. Прерывистый, нервный, как пульс. Она выдохнула. Кровь отхлынула от ее лица. Если показания верны, если спектроскоп и кристалл не ошибаются, то это живое существо. Но... Что-то не сходилось. Магический фон вокруг фигуры на зеркале не имел привычной формы - он не концентрировался в теле, а распадался на фрагменты, как будто человек стоял в двух местах одновременно. И тут Гермиона заметила нечто странное: "Он не шевелит губами, когда говорит". Потому что он уже говорил это. Шепотом, по радио, несколько минут назад. "Откройте". Она лихорадочно пролистала записи, найдя последнюю строчку: 06:42 - тепловой след человеческого типа. Оказывается, система все же зафиксировала его появление. Он здесь уже давно. Зеркало снова задрожало. Теперь Гермиона смогла разглядеть черты: худое лицо, слишком бледная кожа, словно выжженная изнутри, тени под глазами. Он поднял голову и посмотрел прямо в зеркало. И он улыбнулся. Этот жест заставил ее вздрогнуть. Это не была злая улыбка, но в ней было что-то... ненужное. Он как будто заново разучивал это движение. Губы шевельнулись с небольшим опозданием, а зрачки были расширены, но без яркого света. Она включила сенсорную рамку, слабое защитное поле вдоль стены. Если Посетитель попытается войти, оно вспыхнет и опалит его, как солнце. Если человека, то только разве что ударило бы током. Система затрещала, активировалась, и вокруг зеркала раздалось низкое гудение. Он все еще стоял там. Оно не растворилось. Оно не мерцало. Он просто ждал. - Кто ты? - прошептала Гермиона, не веря, что говорит вслух. На зеркале видно движение губ. Едва заметное. Она не расслышала, но разобрала Имя. Одно слово. “Регулус”. Гермиона застыла. Пальцы, сжимающие цепочку с кристаллом, почти атрофировались и неприятно закололи. Регулус Блэк. Имя из старых архивов. Тот, чье имя написано на двери той комнаты, где она спала последние.. в общем, долго спала. Он мертв уже двадцать лет. И все же, судя по ее приборам, вот он, стоит перед домом. И воздух вокруг него дрожит, как раскаленное стекло.